Старый Нью-Йорк - Уортон Эдит - Страница 2

Племянница приехала. Ей было четырнадцать, и все вокруг сочли щуплую смуглую девочку дурнушкой. Ее звали Беатриче. Это было ужасно само по себе и усугублялось тем, что невежественные аборигены сократили имя до Триши. Однако девочка была расторопной, услужливой и добронравной, а некрасивость, по мнению друзей мистера и миссис Кент, лишь упрощала всем жизнь. В семействе Кентов подрастали двое мальчиков, Билл и Дональд; если бы нищая кузина была хороша собой, наверняка привлекала бы к себе больше внимания и, как знать, может, в конечном итоге отплатила бы родственникам за милосердие бездушным коварством. Внешность устраняла эту опасность, и Кенты могли быть добры к племяннице, не беспокоясь о последствиях, а доброта была у них в крови. С годами Триши постепенно сама стала нянькой для своих опекунов, поскольку в крови мистера и миссис Кент, помимо доброты, была еще и склонность беспомощно вверять себя заботам любого, кто не вызывал в них тревоги и подозрений.

– Да, он отплывает в понедельник.

Мистер Рейси резко кивнул сыну, который отставил стакан, сделав лишь маленький глоток. «До дна, плут!» – приказывал кивок, и, запрокинув голову, Льюис проглотил все одним духом, хотя жидкость едва не застряла в его цыплячьем горле. Ему уже пришлось осушить два стакана, и этого было более чем достаточно. Теперь скромная веселость, очевидно, перетечет в безудержную говорливость, за которой последуют тоскливый вечер и муторное утро. А ведь он хотел сегодня сохранить разум ясным для неторопливых чистых дум о Триши Кент.

Конечно же, Льюис не мог на ней жениться. Пока не мог. Хотя сегодня ему исполнился двадцать один год, он все еще полностью зависел от отца. И, по правде сказать, его не так уж расстраивало, что сначала он отправится в путешествие, о котором мечтал с той самой минуты, когда его младенческий взгляд впервые привлекли гравюры, изображавшие европейские города, в пропахшем циновками длинном коридоре второго этажа. Все, что Триши рассказывала об Италии, лишь усилило его томление. О, если бы он мог взять ее с собой проводником, его Беатриче! (Она подарила ему принадлежавший отцу томик Данте с гравированным фронтисписом, изображавшим Беатриче, а Мэри Аделин, которую учил итальянскому один из романтичных миланских изгнанников, помогала брату с грамматикой.)

Да, сейчас поездка в Италию с Триши была лишь мечтой, однако когда-нибудь они вернутся туда мужем и женой, и тогда, может быть, именно Льюис станет проводником, который откроет ей чудеса родины, страны, о которой она, если вдуматься, знала совсем немного, разве что мелкие бытовые подробности, необычные, но малозначительные.

Столь радужная перспектива раздула грудь воздыхателя Беатриче и примирила его с мыслью о расставании. В конце концов, в глубине души Льюис все еще чувствовал себя мальчиком, а вернуться планировал мужчиной, это он скажет ей завтра при встрече. Когда он вернется, его характер окончательно сформируется, а знание жизни (которое он уже считал весьма глубоким) обретет полноту; тогда никто не сможет их разлучить. Льюис улыбнулся, представив, как мало тронут ругань и крики отца мужчину, вернувшегося из большого путешествия…

Джентльмены пустились в воспоминания о собственных вояжах. Никто из них – даже сам мистер Рейси – не провел в Европе столько времени, сколько должен был провести Льюис, но Хаззарды дважды бывали в Англии по делам банка, а отважный Коммодор Леджли – во Франции и Бельгии (ранние приключения на Дальнем Востоке не в счет). Все трое сохранили яркие и забавные впечатления, слегка приправленные неодобрением иноземных нравов.

– Ох уж эти француженки! – посмеивался Коммодор, скаля белые зубы.

Однако тут в разговор включился бедный мистер Кент, который провел за границей медовый месяц. В Париже его застигла революция тридцатого года, во Флоренции свалила лихорадка, а в Вене власти едва не арестовали как шпиона; единственным приятным эпизодом в этом катастрофическом и никогда больше не повторявшемся путешествии было то, что его ошибочно приняли за герцога Веллингтона, когда он пытался выскользнуть из венского отеля в синем сюртуке своего посыльного. Толпа встретила его «с лестным энтузиазмом», признался мистер Кент.

– И как только мой несчастный брат Джулиус мог там жить! Впрочем, мы все видим, к чему это привело, – говорил он, будто невзрачность бедняжки Триши придавала его выводам особый вес. – В Париже есть одна вещь, от которой тебя следует предостеречь, мой мальчик: игорные дома на Пале-Рояль. Внутри сам я не бывал, но мне хватило и взгляда снаружи, – добавил он в том же назидательном тоне.

– Я знавал парня, просадившего в них целое состояние, – подтвердил мистер Генри Хаззард.

– А какие там потаскушки! Ох уж эти потаскушки… – с маслеными глазами посмеивался Коммодор, допив десятый стакан.

– Что касается Вены… – начал мистер Кент, но мистер Генри Хаззард прервал его:

– Даже в Лондоне молодой человек должен быть начеку, чтобы не угодить в ловушку. Вот где процветают все виды мошенничества, а зазывалы неусыпно высматривают «карасей». Это такой термин, – добавил он извиняющимся тоном, – который они применяют к путешественникам, впервые приехавшим в страну.

– В Париже меня однажды чуть не вызвали на дуэль! – выдохнул с благоговейным ужасом мистер Кент и с облегчением покосился на пролив, в сторону мирной крыши своего дома.

Коммодор расхохотался:

– О, дуэли! Дуэли и здесь не редкость. Я лично участвовал в доброй дюжине еще юнцом, в Новом Орлеане. Из-за женщин, – доверительно подмигнул он, протягивая мистеру Рейси пустой стакан.

Мать Коммодора была южанкой и после смерти мужа провела несколько лет со своими родителями в Луизиане, так что разносторонний жизненный опыт ее сын начал получать довольно рано.

– Дамы идут! – предостерегающе рявкнул мистер Кент.

Джентльмены поднялись на ноги, Коммодор вскочил так же быстро и уверенно, как прочие. Французское окно гостиной распахнулось, и оттуда выплыла миссис Рейси в шелковом платье с оборками и кружевной шляпке Пуэн-де-Пари, за ней следовали дочери в платьях из накрахмаленной кисеи с розовыми корсажами. Мистер Рейси с гордым одобрением взирал на своих женщин.

– Джентльмены, – произнесла миссис Рейси совершенно ровным голосом, – ужин на столе. Прошу вас оказать честь мистеру Рейси и мне…

– Честь, мэм, – сказал мистер Эмброуз Хаззард, – оказываете нам вы своим приглашением!

Миссис Рейси присела в реверансе, джентльмены поклонились, а хозяин дома произнес:

– Хаззард, дайте миссис Рейси вашу руку. Наша скромная прощальная пирушка проходит в семейном кругу, так что Коммодору и вам, Хаззард, придется довольствоваться обществом моих дочерей, Сары Энн и Мэри Аделин.

Вышеозначенные джентльмены церемонно подали руки девочкам и двинулись в дом. Мистер Кент на правах родственника замыкал процессию вместе с мистером Рейси и Льюисом.

О, что это был за стол! Вид его иногда возникал перед глазами Льюиса Рейси в чужеземных странах. Живя дома, юноша не был ни чревоугодником, ни гурманом, однако позже в краях каштановой муки, чеснока и причудливых бородатых морских тварей не раз глотал слюну, вспоминая эту невиданную роскошь. В центре стола располагалась серебряная фамильная многоярусная ваза с букетом июньских роз в окружении свисающих корзинок с засахаренным миндалем и полосатыми мятными леденцами. Вокруг основной композиции сгруппировалось несколько блюд лоустофтского фарфора, до краев наполненных клубникой, малиной и первыми делавэрскими персиками. За ними высились горы печенья, пончиков-круллеров и песочных пирожных с клубникой, кукурузный хлеб с пылу с жару, а золотистые бруски масла «со слезой», только что принесенные с маслобойни, оттеняли виргинскую ветчину, стоявшую перед мистером Рейси, и менажницу с яичницей на тостах и жаренным на гриле луфарем, перед которой восседала его супруга. Впоследствии Льюис так и не сумел вписать в этот причудливый орнамент «гарниры», каким-то замысловатым образом переплетенные с основным узором: индюшачьи ножки с пряностями и рагу с курицей в сливочном соусе, тонко нарезанные огурцы и помидоры, тяжелые серебряные кувшины со сливками цвета масла, французский «Плавучий остров», крохотные камбалы и лимонное желе; но они были там, то ли все вместе, то ли по очереди, приносимые негритянкой Диной, как и покачивающиеся башенки вафель в сопровождении узкогорлых серебряных кувшинчиков с кленовым сиропом.