Знахарь VIII (СИ) - Шимуро Павел - Страница 13

По лицу Рена прошла тень, которая не имела отношения к лунному свету. Он провёл ладонью по затылку и несколько секунд молча смотрел в темноту леса.

— Объект, невидимый для Реликтов, невидимый для Анти-Реликтов, не резонирующий ни с одним из двадцати шести диапазонов, способный при этом останавливать субстанцию в живых культиваторах. — Его голос звучал ровно, по-инспекторски, но за каждым словом пряталось усилие, с которым он удерживал эту ровность. — Я понимаю, почему Рина говорила о третьей сети.

— Ты знаешь о третьей сети?

— Я знаю о слухах. В нижнем ярусе библиотеки Изумрудного Сердца есть фрагмент текста, который никто не смог перевести. Двенадцать строк на языке, который не является Языком Серебра, но использует схожую графему. Единственное слово, которое лингвисты расшифровали, переводится как «Между». — Рен обернулся ко мне. — Между серебряным и чёрным. Между Реликтами и Анти-Реликтами. Третий слой, который не принадлежит ни одной из двух известных систем.

Мы стояли в темноте подлеска, в трёхстах метрах от частокола, и лунный свет скупо ложился на плечи. Где-то позади Варган переступил с ноги на ногу, и хруст ветки прозвучал неестественно громко в ночной тишине.

— Возвращаемся, — Рен двинулся к деревне, не дожидаясь моего согласия.

Обратный путь мы преодолели молча. Рен шёл чуть быстрее, чем по дороге сюда, и его правая рука то и дело поднималась к груди, где под рубахой висел шнурок с медальоном. Пальцы касались кости и отдёргивались, будто он вёл с медальоном молчаливый спор, в котором пока не определился с позицией.

У ворот нас встретил Тарек с факелом. Парень стоял навытяжку, изображая бдительного часового, но я заметил, что его левый глаз слипается, а нижняя губа влажная: он задремал и разбудил себя, укусив за губу.

— Всё тихо? — Варган подошёл и спросил.

— Тихо, — ответил я.

Рен прошёл мимо, не оборачиваясь, и скрылся в доме, который Аскер выделил ему на ночь. Дверь закрылась без стука, аккуратно, и это было красноречивее любого хлопка.

…

Я не спал до рассвета.

Сидел в мастерской, при свете масляной лампы, и записывал всё, что мы обнаружили. Данные ложились на таблички неохотно, потому что для большинства параметров у меня не было единиц измерения. Как зафиксировать плотность объекта, который не откликается ни на один из известных методов? Как описать высоту стены, которую видит только мой мутировавший глаз и костяная игла инспектора, а Реликт с радиусом чувствительности в десятки километров не замечает?

Я исписал четыре штуки и понял, что треть написанного сводится к вариациям одной и той же фразы: «причина неизвестна, данных недостаточно». Так себе научный отчёт. Впрочем, в прежней жизни мне приходилось оперировать пациентов с диагнозом «этиология неясна», и это никогда не мешало держать скальпель ровно.

Горт заглянул в мастерскую на рассвете. Его круглое лицо, покрасневшее от утреннего холода, просунулось в дверной проём, и парень оценил обстановку с профессиональной цепкостью, которую я в нём ценю. Четыре исписанных таблички, пустой стакан на столе, мои глаза, которые наверняка выглядели как у совы после ночной охоты.

— Утренний тоник? — уточнил он.

— Двойной. И завари Рену — он скоро придёт.

Горт кивнул и исчез. Через минуту из-за стены донеслось деловитое бряканье склянок и тихое бормотание. Горт разговаривает с посудой, когда думает, что его никто не слышит. Склянки у него «девочки», котёл «дедушка», а большая перегонная колба почему-то «барон». Я узнал об этом случайно, когда задержался у двери мастерской, и с тех пор старательно делаю вид, что не замечаю.

Рен появился через двадцать минут. Он не стучал, просто открыл дверь и вошёл. Жилет застёгнут на все четыре пуговицы, рубаха без единой складки, волосы зачёсаны назад и закреплены узкой полоской кожи. Выглядел он так, словно провёл ночь в постели с хорошей книгой, а не стоял в лесу, считывая параметры объекта, которого не должно существовать. Но под глазами залегли тени, которых вчера не было, и когда он сел на стул, его колени разошлись чуть шире обычного, словно тело искало дополнительную точку опоры.

Горт принёс два стакана и вышел, на этот раз бесшумно.

Рен взял стакан, но пить не стал. Покрутил в пальцах, наблюдая, как изумрудная жидкость мерно вращается внутри, и поставил на стол.

— Аномалия меняет весь расклад, — начал он без предисловий. — Я могу написать в отчёте «исследовательский полигон категории А» и дать тебе два года тишины. Но если рядом с полигоном обнаружен неклассифицированный объект, способный нейтрализовать двух обученных агентов, это уже не моя юрисдикция — это категория «Немедленная угроза».

— И что предписывает протокол?

— Экстренный сигнал в канцелярию. Мобильная боевая группа прибывает в течение двенадцати-пятнадцати дней. Состав: минимум один культиватор шестого Круга, два пятого, поддержка из Искоренителей. — Рен побарабанил пальцами по столу. — Зона оцепляется в радиусе десяти километров. Всё, что внутри оцепления, переходит под военное управление.

— Включая деревню.

— Включая деревню, побег, мальчика и тебя.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок. Очень успокаивающее зрелище, когда тебе сообщают, что через две недели твою деревню оккупирует военная экспедиция.

— Боевая группа войдёт в контакт с аномалией, — произнёс я, не отрывая взгляда от потолка. — Культиватор шестого Круга попробует «вскрыть» стену резонансным ударом. Это стандартная процедура при столкновении с неизвестным объектом, верно?

— Верно.

— А мы не знаем, что произойдёт, если в эту стену влить субстанцию шестого Круга. Может, ничего. А может, она отреагирует. Три случая «замирания» у Шепчущей Рощи: наблюдатели Серебряного Истока пытались воздействовать на зону?

Рен медленно поставил стакан на стол.

— Одна из трёх групп применила резонансный импульс четвёртого Круга. Зона расширилась на сорок метров за двенадцать секунд. Двое наблюдателей попали внутрь.

— Выжили?

— Извлечены через шесть часов. Восстановились частично. Один потерял способность к культивации навсегда.

Я опустил взгляд с потолка и посмотрел на Рена.

— Если боевая группа ударит по стене, а она расширится, деревня окажется внутри.

Рен не отвёл глаз. Его тёмные зрачки не дрогнули, но я увидел, как дёрнулся мускул у его левого виска. Микродвижение, которое он не успел проконтролировать.

— Я знаю, — ответил он. — Именно поэтому я сижу здесь и разговариваю с тобой, а не активирую медальон.

— Но ты собираешься его активировать.

— Я обязан. — Рен выпрямился на стуле. — Двое моих людей находятся внутри аномалии. Если я не сообщу об этом в течение суток после потери контакта, меня лишат звания. Если они погибнут, а я промолчал, это военный трибунал за халатность, повлёкшую гибель подчинённых.

Его голос остался ровным, но за каждым словом стояло двадцать лет службы, которые нельзя перечеркнуть одной бессонной ночью. Рен не трус и не бюрократ — он офицер, работающий в системе, которая сожрёт его без остатка, если он нарушит протокол без убедительного основания.

— Подожди, — я поднял руку. — Дай мне сорок секунд.

Рен нахмурился.

— Для чего?

— Для второго мнения.

Я закрыл глаза и направил импульс через серебряную сеть. Не к побегу — глубже, дальше, по тем каналам связи, которые сформировались после инициации Пятого Узла. Рина откликнулась почти мгновенно, словно ждала.

Контакт был коротким и плотным. Сорок секунд, не больше, и каждая секунда на счету. Я уложил в импульс всё: профиль аномалии, данные щупа Рена, «замирание» стражей, нулевой отклик побега, намерение Рена послать экстренный сигнал. Информация ушла одним сжатым пакетом, и ответ пришёл быстро.

Рина не разговаривает словами через резонансную связь — она передаёт образы, ощущения, фрагменты знаний, спрессованные до плотности, от которой ломит виски. Я принял пакет, и в моей голове развернулась картина, которую пришлось переводить в слова уже самостоятельно.