Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 12

— Вы знаете эту библейскую историю? — спросил он, когда мы сели за стол друг напротив друга. — И вышел Иаков из Беэр-Шевы… Это парашат ваеце, осенний отрывок, который читали в синагоге, когда с деревьев опадут все листья.

Он задумался. За окном зашумели ветви сосен. Это продолжалось довольно долго. С шоссе доносился гул редких машин.

— Я уже почти не помню. — Он потер пальцами нахмуренный лоб. — Ваеце Яаков ми Беэр Шева ваелех Харана… Был у нас один такой на Луцкой. Он весь Хумаш мог на память сказать. Весь, каждую букву. Парни подсаживали его на бочку, и он стоял там, пока до конца не доберется. И зачем? Чем ему этот Хумаш помог? Господь Бог его внимательнее слушал?

Он пошел навстречу неведомому. На землю деда своего Авраама. Пока утолится гнев брата твоего на тебя. Ривка знала, что делает, она все это и подстроила. Мессия выйдет когда-нибудь из Израиля и истребит мудрецов Едома. Материнский инстинкт. Беги отсюда, пока есть время, пока еще не поздно. А Вечносущий тебя благословит. Ицхак, достойный и слепой отец. Он мало что понимал во всей этой истории. А может, не хотел понимать? Умер в сединах, насытившись прожитыми днями. В те времена уши у Господа Бога были милосерднее.

— Ваифга бамаком… Пришел на одно место. Пришел! Шел и пришел! Что ж оно — лежало перед ним? Да ничего подобного!

Он поднял руку. Ладонь дрожала, словно лист.

— Он столкнулся с местом! Вы знаете? Вы понимаете? Почему столкнулся? Никто этого не понимает, никто не знает, некого спросить!

Наши мудрецы! Сколько же их было! Все погружены в буквы. Слагают из них таинственные смыслы. Виленский Гаон мог целыми неделями медитировать над одной страницей Талмуда. Так можно спасти мир, если тот соблаговолит это спасение принять. А не соблаговолит — никакая книга его не спасет и все сгорят вместе с ним. Знал ли об этом реб Шломо Ицхаки, веселый винодел из Труа? Засеют поля, и насадят виноградники, и получат плод от растений. Через грамматику к сути вещей, нет ничего случайного, каждая ошибка в тексте Торы чему-то нас учит, если разум наш открыт достаточно широко. А если мы его закроем — никакой будущей жизни не выйдет. Никакого рая эрудитов и странников перипатетиков под бдительным оком Перводвигателя. Ибо Святой — да будет он благословен — есть чистая мысль. Учение гласит, что так сказал величайший из них: Моисей Маймонид, язвительный старик в круглом тюрбане, который дерзнул заново переписать Тору своей мощной рукой. От Моисея до Моисея не было подобного Моисею. За два с лишним тысячелетия. Со времен этого второго Моисея прошло пока всего восемьсот лет, так что третьего придется немного подождать. У Господа Бога достаточно времени, и Он не имеет обыкновения спешить.

Старик повесил голову.

— Некому спрашивать, — произнес он, ни к кому не обращаясь, и голос отозвался эхом от стены. — До войны достаточно было выйти на Налевки в субботу, в полдень, когда евреи шли из синагоги. Каждый хотел узнать, вставить свои пять копеек. Как говорится: сколько людей, столько и мнений. Ведь сказано: мудрецы важнее царей. Так что каждый хотел быть мудрецом. Это нормально. Просто в те времена этих мудрецов было вдосталь — как спелых слив.

В бейт мидраше, доме учения, они сидят друг напротив друга. Видят свои лица, словно в зеркале. Юные искатели Превысшего в буквах, а может, и между строк. Вдвоем лучше изучать, говорят, Шхина тогда скорее нисходит. Иначе говоря: одна голова хорошо, а две — лучше. Галдеж громче, чем на улице, все кричат, все спорят. Скрипят пюпитры, мелькают в руках тома в коричневых кожаных переплетах, с потертыми от использования углами. Чтобы совместными силами побороть Моисея, а если сил хватит, то и Господа Бога. Тот охотно принимает вызов. Ему это, наверное, не так уж сложно, ведь никто не любит рисковать зря. Почему Господь должен любить? Строка за строкой, медленно, ибо причудлив синтаксис Гемары, и нелегко простому еврею проникнуть в суть Закона. Так что один читает, а другой следит, чтобы тот не ошибся в огласовках или не придал фразе — по невниманию, недомыслию или, того хуже, греховному ехидству — неверное толкование. Это важно, ведь известно, что дьявол кроется в деталях и вершит судьбы мира. Они всё сидят и сидят, время идет, а тут каждое словечко требует, чтобы ему уделили внимание, склонились над ним, а может, и нежно прижали к груди — словно оно содержит искорку Предвечного, а хоть бы даже лишь предвестие его подлинного имени.

— Он столкнулся с местом, — подчеркнул старик. — С местом и самим Богом! Вас это не удивляет? Как можно столкнуться с тем, что пусто? С тем, чего нет?

Он выпрямился. Глаза навыкате блестели, когда он всматривался в меня. Скоро его тоже не станет. Кто-то должен быть последним, погасить свет.

— Меня занимал этот вопрос, когда я был молодым парнем. Я спрашивал своего учителя, реб Шпицера, Моше Шпицера, так его звали. Я изводил его каждый день недели и каждую субботу. Ребе, как это человек может столкнуться с Богом? Ведь дальше сказано, что истинно Господь присутствует на месте сем, ейш Ашем бамаком азе! Он сказал мне, что я еще многому должен научиться, чтобы это понять. Сначала Хумаш, потом Мишна, дальше Гемара, комментарии, комментарии к этим комментариям, и так без конца. И в каждом не одна тропка, а сто или даже тысяча, и каждая ведет к Вечносущему. Какой идти, чтобы дойти? Какую выбрать, чтобы успеть? Ребе, а какая подходит мне?

Он потер горячий лоб. Огоньки в глубине его глаз навыкате заплясали. Иначе, не так, как тогда, в столовой. Старик стиснул узкие пепельные губы и крепче сжал ладонями поручни кресла. Снова медленно заговорил.

— Реб Шпицер долго мне объяснял. Очень долго, так, что я уже ничего из того, что он говорил, не помню, — вздохнул он. — Только его голос: немного хриплый, потому что у реб Шпицера было больное горло. Я бы узнал этот голос где угодно, даже на том свете, так мне кажется, хотя прошло уже почти шестьдесят лет с того момента, когда мы виделись в последний раз, но я знаю его лучше, чем голос собственного отца, да будет благословенна его память, братьев отца и моих собственных братьев… Но не могу вспомнить ни одного слова! Вы мне верите?

Я помню голос доктора Кана. Звучный, как труба, и вовсе не хриплый. Когда он продувал мне ухо. В кабинете с той странной картиной, которая кружилась у меня перед глазами, когда я вытягивал шею, чтобы доктор Кан мог увидеть мои миндалины. А теперь вместе скажем громко: «Я-куб! Я-куб!» Его коллекция ларингологических груш из оранжевого каучука. Словно армия или безголовые куклы, кегли с картины, но это не для игры. Если будешь хорошо себя вести, пан доктор покажет тебе, как мерить давление. Стопка отрывных рецептов в маленькой книжечке. Когда я вырасту большой, у меня будет такая же. И еще раз: «Я-куб! Я-куб!» «Совсем взрослый молодой человек!» Больше слов я не помню.

Он немного помолчал, а потом переспросил:

— Вы нашли свою кровать? Хорошо застелена?

Я кивнул. Он все равно знает лучше. Знает, где моя комната, в которую я вернулся. Там, где они, где мы когда-то жили.

— А у нашего праотца Иакова, там, в пустыне, было всего несколько камней, которые он мог подложить под голову вместо подушки. Непросто быть праотцем! — засмеялся старик и тут же посерьезнел. — В Книге сказано, что, когда Иаков спал на камнях, ему привиделись ангелы, которые бегали по лестнице, поставленной на землю и достававшей до самого неба. Она, должно быть, была подобна мосту, подвешенному между востоком и западом, чтобы солнце могло катиться по ней от рассвета до заката. Во всяком случае, так мне кажется.

Он почесал лысый череп. Старик встревожен. Маленький офорт в углу кабинета доктора Кана, обычно прикрытый краем шторы с кистями. Множество крылатых ангелочков. Все цепляются за хрупкие ступени лестницы, пригвожденной к скалистой почве. Тоненькая, в полпальца, она раскачивается, чуть ли не круги в воздухе описывает, того и гляди — рассыплется на мелкие кусочки. А они, духи телесного цвета с прозрачными личиками, роятся, испуганные, на верхушке лестницы, под самым сводом лазурных облаков, почти касаясь неба кончиками белых перьев.