Пансионат - Пазиньский Петр - Страница 11

За стеклом возникла сгорбленная фигура мужчины. Он не посмотрел в мою сторону. Дверь заскрипела, звякнул замок. Меня заперли на террасе. Наверное, случайно.

Я постучал в стекло. К счастью, он еще не успел уйти в глубь коридора. Клетчатый пиджак с кожаными заплатками на локтях: как у доктора Кана. Тот же пронзительный взгляд любопытных, навыкате, глаз. Лысый череп без малейшего намека на волосы. Доктор ли Кан был передо мною или все же пан Якуб из столовой? Клювоносые старички слились теперь в одного персонажа. В конце жизни евреи делаются похожи на птиц — словно последним усилием мышц хотят улететь подальше.

— Я бы вас тут на всю ночь запер, — извинялся он. — Мне, видите ли, не спится, такая вот напасть. Порой под утро удается вздремнуть, когда другие уже встают. Не заглянете ко мне на минутку?

Пан Якуб. Друг директора. Старый друг. Сплошные старые друзья. И враги тоже старые. Может, мы слишком старый народ? Сам Господь Бог, тоже старенький, положил человеку сто двадцать лет жизни, дабы ни один смертный не посмел с ним тягаться.

— Этот директор, — разглагольствовал он теперь, — знаете, не обращайте внимания. Нелегкая служба — тут сидеть. Разве его вина, что народу нет? Вина не его, а проблема его, настоящая еврейская проблема — вроде кредита в банке. Нет — плохо. Есть — еще хуже. Где же выход? Что ему делать? Искать правды на небесах?

Черные небеса были по-прежнему наглухо заперты. Звезды поблекли в кронах сосен. Лунный свет, прорезанный полосками полуматовых, сотканных из виссона облачков, поднимался вверх, обнажая мерцающий и призрачный облик материального мира.

Он снова закашлялся. С некоторой театральностью: глубоко, словно пытаясь выплюнуть собственные легкие.

— У всех у нас какие-нибудь еврейские проблемы. Я тоже скоро умру. И все закончится. Но вам пока придется немного помучиться.

Он захихикал. Помучиться. Еще лет семьдесят, и все будет позади. Так говорил пан Леон. Семьдесят. Столько лет сейчас фотографиям пани Течи.

— Молодежь, — указательный палец левой руки пана Якуба целился прямо в мою грудь, — не хочет ездить. — Он покачал головой. Комочек исторгнутой им амебообразной слизи перелетел через балюстраду во двор. — Откуда, впрочем, взяться молодежи? Из воздуха? С некоторых пор наш народ состоит здесь из одних стариков, как во времена Мафусаила.

Как во времена Ноя, того и гляди потоп начнется. История повторяется. Еще один потоп нам не пережить. Балки нашего ковчега повреждены, шпангоуты потрескались, и щели в корпусе все шире, вот-вот раскрошится последняя связующая их смола, и вода хлынет внутрь мощным потоком.

Мы медленно двинулись по коридору. Один поворот, другой, еще двери, одна, другая и третья. Мне показалось, что он слегка прихрамывает, а ведь тогда, в столовую, он вошел так уверенно. Теперь же вдруг словно постарел. Такое у меня было ощущение. Бедро плохо двигается, как у пана Бялера. Интересно, он тоже был в партизанах? Старик, видимо, заметил, что я его разглядываю.

— Ничего особенного, — буркнул он резко. Не надо обращать внимания на его походку.

Снова звякнул замок. Звук, странно громкий в этой тишине. Изнутри хлынул свет. Доктор Кан всегда оставлял все лампы включенными. И держал на тумбочке фонарик. На всякий случай, мало ли что? Когда придут — он, во всяком случае, увидит их лица. Впрочем, сон, точно капризный демон, приходит редко, а если уж приходит, то в виде призрака. Как картина, висевшая в кабинете доктора Кана, написанная энергичными широкими мазками: скелет, обтянутый кожей, анатомический препарат, живьем погруженный в формалин, мертво глядит из-за толстого стекла запавшими глазницами. Или другая, неокантованная, на противоположной стене: на искривленном поле, точнее, гладкой розовой поверхности, теснятся обрубки темных фигур, напоминающие кегли. Вроде тех, с которыми я играл в детском саду, только черного и коричневого цвета — у нас таких не было, лишь красные, зеленые и желтые. Всякий раз, когда мы приходили к доктору Кану, я подолгу смотрел на их шероховатую поверхность и представлял, как через просветы между цветными пятнами незаметно проникаю внутрь картины и гуляю в толпе этих людей-кеглей, и даже добираюсь до того места, где видны уже только их головы, и дальше, за линию горизонта, где, я был уверен, стоят еще ряды, все более плотные, словно художник стремился максимально использовать пространство и уместить их там как можно больше. Я только боялся, что раз эта изображенная земля — шар, то, оказавшись по ту сторону, я уже не сумею отыскать место, через которое вошел. И знал, что никто из живых мне не поможет, потому что даже если собравшиеся в салоне доктора Кана взрослые прервут свои споры и встревожатся — что же со мной произошло, то никому из них не придет в голову поискать внутри картины, и, следовательно, никто из них не сумеет меня спасти, и мне придется блуждать там всю оставшуюся жизнь. Но это была моя тайна, и я никому не пожелал ее доверить. И все же я обожал мгновения, когда мог сидеть в одиночестве на ковре, прислонившись спиной к письменному столу, вслушиваться в уютно приглушенные голоса за стеной и всматриваться в лес фигур, таращивших на меня свои несуществующие глаза. Порой полотно светилось по-летнему бледным сиянием, и мне казалось, что над фигурами стоит серебристое зарево, а сами они выглядывают из картины, готовясь заполонить комнату, вольготно рассесться в креслах и на диване или нагло расположиться на книжных полках. Тогда я убегал из кабинета, от атласов и толстых книг, в страхе, что дверь в прихожую вдруг захлопнется и я останусь внутри, а таинственные фигуры с картины уведут меня за собой куда-то в глубь просторной квартиры доктора Кана, в том числе туда, где я никогда раньше не был и откуда, из-за пупырчатых стекол, выглядывали еще более ужасающие, искривленные морды таящихся там полотен.

— Вот мы и пришли, прошу вас, — вырвал меня из задумчивости голос человека в клетчатом пиджаке. — Мои владения! — гордо объявил он.

Комната, в которую он меня привел, была заставлена старой мебелью, видимо, ее хозяину оказалось мало той, которую обычно предоставляют постояльцам. На столе и на подоконнике лежали книги. Немного: несколько популярных романов, несколько томов потолще, обернутых в упаковочную бумагу, с выведенными черным фломастером названиями на корешках. Принесенные снизу, из бального зала. Библиотечка пана Абрама служит гостям и по сей день. Детективы хороши при бессоннице. В пансионатах, таких, как наш, их всегда хватает. У доктора Кана тоже была полка с детективами. Они стояли в проходной комнате, возле шкафчика, заполненного загадочными предметами, которые доктор Кан иной раз, если я очень просил, вынимал, сдувал с них пыль, а затем терпеливо объяснял, откуда они у него взялись и для чего служат. Сокровища, привезенные доктором Каном из путешествий, из странствий. Чего там только не было! Кораблик на подставке-барометре, предсказывавшем погоду, заполненная стеклянными шариками коробка от карамели, с названием, выписанным диковинными буквами, которые дядя Мотя или бабушка читали справа налево, пластиковый якорь с надписью «Яффа» и испорченным термометром, золотистый семисвечник на подставке из темного камня, банка с цветным песком, насыпанным в форме верблюда, пасущегося в тени пальмы, наконец, устланная перламутром раковина, в которой всегда звучал шум морских волн, бившихся о неведомый берег.

— Ма тову огалеха… — пропел он. Шатры Иакова. Почему мы должны жить в шатрах? Так долго скитаться по пустыне, чтобы оказаться там, где мы теперь?

— Нашли свою кровать? — Он внимательно глядел на меня. Человек по имени Якуб. Каждое имя что-то означает, говорят, в нем записана вся жизнь человека. Патриарх Иаков. Пятница. Потому что в лоне матери ухватился за пяту брата-близнеца. Где теперь брат твой, лохматый Исав? Дом его будет соломой, а наш будет огнем. Пророкам тоже свойственно ошибаться: порой огонь задыхается, если набросать слишком много соломы, и остается от него лишь столб черного дыма.