Российский колокол № 4 (53) 2025 - "Литературно-художественный журнал" - Страница 22

Каждое слово, нет, каждый звук молотком ударял изнутри головы, бил в затылок, по вискам. Голова его от звуков сразу наполнялась болезненным гулом. Она казалась ему размером с эту землянку. И где-то в углах этой его «землянки-головы» от любого звука начинало противно вибрировать эхо. От каждого издаваемого им звука больно и колко отдавало в груди. Но он чувствовал, что ему надо обязательно сказать Ольге что-то очень-очень важное. Поймав её руку, глядя ей в глаза, он тихо прошептал:

– Оля, я очень тебя люблю.

И увидел, как мгновенно повлажнели её глаза. Поспешно вытирая своей маленькой ладошкой выступившие слёзы, она улыбнулась и ответила:

– Я тоже тебя очень люблю, родной мой. Только молчи, молчи, пожалуйста. Тебе не надо разговаривать.

И он замолчал и начал расспрашивать её молча. Одними глазами. Он смотрел на неё и спрашивал, не произнося ни звука. А она каким-то образом понимала всё и тихо отвечала ему.

«Мы взяли тот дом?»

– Да, дом взят. Там теперь разместился наш опорный пункт.

«Наших много?..»

– При штурме дома семь человек погибло. Двенадцать раненых, включая тебя.

Он болезненно поморщился и опять молча спросил её: «Дед?»

– Жив и здоров твой Дед, – Ольга улыбнулась, – ни единой царапины. Как заговорённый. Молодец он. Приходил сюда. Долго около тебя сидел. Ты спал. Он недавно ушёл.

Иван слабо улыбнулся. Они надолго замолчали. Ольга сидела рядом, задумчиво смотрела на него и гладила, мягко перебирая, его влажные от пота волосы. Иван вспомнил, как бежал к дому, как его накрыло взрывом. Вспомнил яркое и чёткое осознание случившегося с ним чуда. Дом, обвалившись, вырвал его из лап смерти. В тот короткий миг, одновременно растянувшийся на целую замелькавшую у него перед глазами жизнь, он осознал, как стремительно и отчётливо работала его мысль. «Наша мысль быстрее любого короткого мгновения на земле, – пронеслось у него в голове, – она может охватить всё сразу и даже опередить само время. Надо только уметь успевать за ней…»

А дальше – всё, пустота. Как он оказался здесь, он не помнил. Болело всё тело, но особенно сильно – ноги. Куда его ранило? Ольга, внимательно смотревшая на него, догадалась, о чём он думает, и начала рассказывать:

– Тебя придавило обрушившейся стеной. Осколки почти не задели. Военврач приходил, осматривал тебя. Перевязки наши все убрал. Сам всё заново обработал и перевязал. У тебя, Ваня, раны небольшие от осколков, несколько рёбер сломано. Так что поменьше разговаривай. Грудь ушиблена. Гематомы, ушибы по всему телу, особенно с правой стороны. Контузия лёгкая есть. Ноги обе синие, сильно ушибло. Но самое главное – на правой ноге рана очень нехорошая, рваная. Кость цела, но глубоко ногу распороло тебе. Рана была очень грязная. Левая нога тоже задета, но там рана не такая глубокая.

Иван вздохнул, закрыл глаза. Голова немного кружилась. Похоже, выздоровление его может затянуться. На лбу выступила испарина.

– Что, плохо тебе? – взволнованно спросила Оля.

Ему захотелось пить. И Ольга напоила его. Немного успокаиваясь, сказала:

– Так что, мой дорогой, будешь у нас с Зиной в землянке выздоравливать. Медпункт тут совсем рядом. Как только транспорт на тот берег наладится, сразу в госпиталь тебя отправим.

Видя, что он устал и по его лицу разливается какая-то восковая бледность, Ольга строго добавила:

– Всё, никаких больше разговоров. Отдыхай! Мне скоро уходить.

Иван действительно чувствовал сильную слабость. И, не дождавшись, пока Ольга уйдёт, уснул. Проснулся оттого, что его колотил озноб, хотя лоб был весь мокрый от испарины. Он увидел, что в землянке сейчас Зина. Заметив, что он открыл глаза, она улыбнулась ему, поинтересовалась:

– Как самочувствие, боец Волгин? Молчи, не отвечай. Сама всё знаю и вижу.

Ивану хотелось ответить ей: «Как через молотилку меня пропустили, а в целом – нормально, жить можно». Ещё он хотел спросить Зину, как он в такой отдельной, привилегированной палате-землянке умудрился оказаться. Но он только глухо что-то промычал. Странно, но Зина, похоже, тоже, как и Оля, прекрасно поняла всё, что он хотел спросить. Она только, улыбаясь, кивнула ему в ответ:

– А мы тебя специально сюда к нам с Ивановой притащили, чтобы больше не шастал никуда. Здесь за тобой особый присмотр будет.

Зина напоила Ивана водой, проверила повязки. Поморщилась, осматривая ногу. По забинтованному бедру расплывалось, намокая, большое красное пятно.

– Нога мне очень не нравится твоя. Болит сильно здесь?

Иван поморщился, хотел сказать: «Боль словно растягивает меня всего. Очень неприятно, а так терпеть можно. Знобит меня немного». Но Зина опять его поняла без слов и, прикрыв ему рот ладошкой, сказала:

– Это понятно. У тебя температура повышается.

Зинаида ещё дала Ивану воды и подбинтовала ноги. Видя, что Иван всё равно не спит, она подсела к нему. Ему показалось, что Зина что-то хочет, но не решается у него спросить. Похоже, даже стесняется. Наконец, справившись со своим смущением, Зина спросила его:

– Скажи, Ваня, а ты хорошо друга своего, Сашу Дудку, знаешь?

Иван, удивившись такому неожиданному для него вопросу, не сразу сообразил, как ему ответить. Его губы непроизвольно расплылись в широкой улыбке. Ему хотелось ответить Зине: «Да, я его хорошо знаю. Саня – человек надёжный, серьёзный. Немного только ветреный». Но Зина, поняв его улыбку по-своему, не дала ему сказать:

– Ты всё шутишь, Ваня. Саша тоже большой любитель пошутить.

Иван тихо спросил:

– Вы вместе?

Зина ненадолго задумалась.

– Да я и сама не знаю… Смешно даже… На переправах мы часто с ним виделись. Я всегда с ним переправлялась. Так получалось почему-то. Поначалу его серьёзно не воспринимала. Но потом разговорились мы с ним. Стала больше о нём думать. В нём как будто два человека уживаются. Один – хохмач, шутник, лихач какой-то. Как ты говоришь, ветреный. А другой – кремень, стена каменная, за которую любая девушка хочет спрятаться… Сошлись мы с ним… Не спрашивай, как так вышло. Всё равно не расскажу. Сам понимаешь, долго ли на войне-то… Но тут ведь как сходятся, так и расходятся: быстро и без взаимных претензий. – Она горько усмехнулась, тяжело вздохнула и продолжила: – Когда лёд пошёл по реке, только бронекатера ещё и ходили как-то по Волге. В предпоследний рейс свой он тут у нас, на берегу, на сутки застрял. Сломалось там у них из-за льдин что-то. Пока замаскировались, чинились, он у меня отсиживался. Да отлёживался… А потом, как поломку устранили, мы вместе с ним назад на левый берег пошли. Раненых тогда загрузили сверх всякой меры. Да лёд ещё этот… Шли очень медленно, словно каракатица неповоротливая на воде катер стал. И от перегруза, и от погоды этой. Попали под страшный обстрел. Один из снарядов попал в пулемётную башню, установленную на рубке бронекатера. Осколками был убит командир катера. Еле до берега дошли. Катер совсем разбило. При обстреле этом сильно Сашу ранило…

Зина заплакала. Иван, потрясённый услышанным, широко раскрыл глаза. Он захотел подробно её расспросить об этом, но Зина опять прикрыла ему рот.

– Осколком по касательной голову задело немного. А руку левую – очень сильно. Да ещё бок осколком посекло.

Иван, услышав такое, часто заморгал. А Зина поспешно добавила:

– Чуть левее ударило бы – и точно бы уби-ило… – На последнем слове Зина снова принялась плакать. Чуть успокоившись, стала рассказывать дальше: – Крови много было. Я его перевязала и до госпиталя сопровождала. Возвращалась сюда на следующий день, на другом бронекатере. Тоже в последний рейс. Так вот, когда я его в госпиталь везла, он мне голову на колени положил. Смотрел, смотрел на меня, я его по голове забинтованной гладила, а потом предложение мне сделал. «Выходи, – говорит, – за меня замуж. Выпишусь из госпиталя, обязательно тебя найду. Свадьбу справим».

Иван от удивления не мог ничего сказать. Он попытался приподняться на топчане, на котором лежал. Волной накрыло головокружение, в ушах застучало, грудь сдавило. Зина, не позволив ему приподняться мягким, но требовательным движением, продолжила: