Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 4

Тот медленно, почти лениво, поднял руку на уровень груди. Но этого короткого жеста хватило, чтобы Трещина мгновенно захлопнул рот и замер.

Пепельник чуть наклонил голову набок, изучая меня, словно какую-то диковинную букашку, которая вдруг решила заговорить на человеческом языке. Жест означал одно: говори.

Я кивнул, медленно выдыхая. Нужно поймать правильный тон. С этими людьми бесполезно юлить или давить на жалость — они её не знают. Но они знают цену значимости. Цену места в строю. Чтобы пронять Пепельника, нужно перестать быть Сергеем из другого мира и окончательно стать Арреном. Тем самым пацаном, от которого отвернулись все, кто должен был защищать. Это не было ложью. У Аррена действительно не осталось ничего, кроме этой скалы и запаха драконьего навоза. Я теперь Аррен, как ни крути, и другого дома у меня нет.

Я заговорил тихо. Настолько, что Псарям пришлось податься вперёд, чтобы разобрать слова. Старался, чтобы каждое слово имело вес.

— Я из племён, вы знаете, — начал, глядя в красные глаза Пепельника. — Слухи здесь ходят быстро. Все уже, наверное, знают, кто я такой.

Сделал паузу, чувствуя, как ветер холодит шею. Голос был ровным, лишенным обиды, только голые факты.

— От меня отказались. Собственная кровь. Племя Чёрного Когтя отправило меня сюда — в Клан, который они сами презирают. Они решили, что я мусор, который не жалко сгноить в навозе. Они лишили меня дома, лишили права называться всадником. Лишили самой возможности установить Связь с драконом.

Я горько усмехнулся, и это не было игрой. Это была память тела, горевшая в груди не хуже Горечи.

— Три попытки. Три пустых, холодных яйца, которые не отозвались на моё касание. В горах больше не дают шансов. Даже мне — сыну Рэна Громового Удара. Великий Повелитель не может иметь наследника-калеку, который не слышит зова крови. Меня вычеркнули из списков живых и отправили доживать к вам. Я стал бездомным и безродным.

Замолчал, давая словам осесть. Ветер мазнул по лицу холодным крылом, принося запах серы из нижних уровней, но я его почти не заметил. Весь мир сузился до двух пар глаз напротив.

— Вы дали мне кров и пищу, — продолжил, и голос мой окреп, налился той самой спокойной силой, которой я учился у старых волков-вожаков. — Вы дали мне уроки, которые сделали меня сильнее. Я пришёл сюда тенью, а теперь…

Я расправил плечи. Тело отозвалось мгновенно: мышцы перекатились под кожей жгутами, кости, напитавшиеся Горечью, ощущались тяжелыми.

— Теперь я Закалённый. Я прорвался на следующую стадию, я могу стоять во Мгле почти два глотка, и лёгкие мои не сгорают. Клан сделал из «отвергнутого» то, что не смогли сделать в горах.

Сделал небольшую паузу, глядя на Трещину, чьё лицо в этот момент застыло, превратившись в маску из мёртвой кожи. Потом снова перевёл взгляд на Пепельника.

— Вы дали мне дом. Единственный, который у меня остался.

Я коротко, почтительно склонил голову. Не заискивающе, а как воин воину. Вокруг стало пугающе тихо. Кажется, даже драконы в клетках за моей спиной притихли, почуяв, что воздух на площадке натянулся. Или это я просто перестал их слышать, сосредоточившись на одном-единственном человеке.

Лицо Пепельника оставалось непроницаемым. В красных глазах не было ни сочувствия, ни злости — только сухой интерес. Он ждал и скорее всего понимал, что я подвёл его к краю, и сейчас либо прыгну, либо отступлю.

Я понимал это тоже. Ощущение было такое, будто стою босиком на тонком льду над бездной. Один неверный звук и всё закончится. Моя новая жизнь, мой путь, всё, что я успел здесь понять и полюбить, рассыплется пеплом. Но если я возьму этот кнут… во всём этом просто не будет смысла. Я умру внутри раньше, чем дойду до загона.

— Что ты хочешь сказать? — спросил Пепельник.

Мужчина произносил каждое слово отдельно, вколачивая их в тишину

Я посмотрел на плиту — на кнут с засаленной рукоятью, на крюк, созданный, чтобы рвать живое мясо. В горле встал ком, но я проглотил его.

— Я не могу взять его, — сказал я, и мой голос прозвучал удивительно чисто в этой горной тишине. — Не могу взять кнут. Не могу взять крюк. Я не могу сделать того, что вы просите.

— Мы не просим, Падаль, — отрезал Трещина.

Голос старика стал сухим и жёстким, как старая кожа. В этом Клане не «просили». Здесь не было места вежливости или уговорам. «Просьба» — слово из мира мягких людей, а здесь, на краю Мглы, работали только приказы и их исполнение. Любое колебание воспринималось как поломка в механизме, которую нужно либо исправить ударом, либо выкинуть в пропасть.

Я не отвел взгляда. Игнорируя наставника, смотрел на Пепельника, вкладывая в этот взгляд всё то, что накопил за двадцать лет работы с теми, кого другие считали безнадёжными.

— Я могу быть полезен, — сказал я. — Могу стать кем-то другим здесь. Кем-то, кого у вас ещё не было. И я буду полезен втройне, если вы дадите мне возможность отказаться от этого кнута.

Я смотрел на него, стараясь передать глазами ту единственную правду, которая у меня осталась. Я не бунтовал, просто это было моё окончательное решение, мой личный рубеж, за которым Аррен Громовой Удар заканчивался и оставалась лишь пустая оболочка.

— Хм-м… — Пепельник издал низкий, грудный звук.

Мужчина замолчал — пугающе долго. Ветер трепал полы кожаного плаща, но сам он не шевелился. Его взгляд опустился, он смотрел на каменную плиту, на кнут, и казалось, что взвешивает не только мои слова, но и саму мою суть. Дышал тяжело и грузно, будто каждый вдох давался с усилием — так дышат те, кто привык нести на плечах большой груз.

Трещина нервно переводил взгляд с меня на Железную Руку и обратно. Старик явно чувствовал, как воздух вокруг загустевает, становясь взрывоопасным. Он сделал шаг вперёд, подходя почти вплотную ко мне.

— Падаль, возьми кнут, — прошипел он. В голосе больше не было ярости, только странная тревога. Он почти подгонял меня, пытаясь спасти от того, что могло последовать за моим отказом. — У тебя есть последний шанс. Слышишь? Последний шанс сделать то, что ты должен сделать. Возьми его!

Я чувствовал его дыхание, пахнущее табаком и застарелой «Горечью», видел каждую морщинку на пергаментном лице. Но рука моя не шелохнулась.

— Я не могу, — повторил, глядя сквозь него на Пепельника. — Я не могу и не возьму его.

Пауза затянулась настолько, что стало слышно, как где-то далеко, на верхних ярусах, перекликаются сизокрылы. Тишина была тяжёлой, как могильная плита.

Трещина медленно опустил голову. Плечи, и без того сутулые, как-то совсем опали. Он долго жевал губы, глядя на свои поношенные сапоги, что-то неразборчиво ворча под нос. Наконец развернулся к Пепельнику. Старик подошёл к нему почти вплотную, не поднимая глаз, и заговорил тихо, едва шевеля губами:

— Пепельник… я не знал. Знал бы — клянусь Железом, не привел бы его сюда. Это позор на мою голову. Я вывел в круг того, кто плюнул в лицо Клану. Готов понести любое наказание.

Железная Рука молчал. Его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме того самого холодного интереса. Наконец он перевёл взгляд на меня.

— А ты, — голос Пепельника был лишён эмоций, — ты хоть понимаешь, что теперь с тобой будет?

Я просто качнул головой отрицательно. Слова закончились. Я сказал всё, что мог, и теперь просто ждал, когда маятник качнётся в обратную сторону.

Снова наступила пустота. Мы стояли на продуваемом пятачке скалы — два палача и один смертник. Сивый и Горбач застыли поодаль. Пепельник здесь был законом, судьёй и исполнителем, и все ждали его слова. Мужчина повернул голову к Трещине, и его голос прозвучал как приговор:

— Яма. Две недели. Пусть посидит, подумает.

Старик замер на несколько секунд, будто не веря, что наказание ограничилось только этим, а потом коротко, по-военному кивнул — резко махнул рукой Псарям, стоявшим у края площадки.

— Взять его! Живо!

Меня схватили сразу четверо. Сильные, мозолистые пальцы впились в плечи и локти. Я не сопротивлялся. Тело, ставшее плотным и тяжёлым после прорыва, ощущалось чужим, будто я просто наблюдал со стороны, как меня тащат прочь от залитой серым светом площадки. Можно было бы дёрнуться, но смысла в этом не было.