Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 21

Дрожь не ушла сразу, но мышцы начали отпускать, сначала в плечах, потом в спине, и я обнаружил, что сижу сгорбившись над очагом, почти нависая, как человек, который боится, что тепло заберут.

Камень.

Мысль пришлатихо, как приходят мысли у огня. Что это за штука такая. Откуда у Молчуна артефакт, который греет ровным жаром и пульсирует, как живое сердце. Один ли он у него или есть ещё. Штука, которая спасла мне жизнь в Яме, а потом спасла на арене, когда я отдал её дрейку. И Молчун отдал её мне, рискуя собой.

А теперь она лежит на мокром граните арены, между лап зверя в цепях.

Я повернулся.

Молчун стоял у стола, спиной ко мне, перебирал что-то на рабочей поверхности. Поставил склянку, переложил пучок травы, движения неторопливые, привычные. Потом остановился. Руки замерли. Он смотрел в стену перед собой, но глаза видели что-то другое. Лицо в профиль, шрам через горло, от уха до уха, белый на серой коже.

Перерезали горло. Пепельник тогда сказал это ровно, будто про погоду. Десять лет назад отказался от кнута. Горло перерезали и бросили за Мглистый Край. Выжил. Вернулся. Доказал свою пользу.

Немой. Не потому что не хочет, а потому что не может. Голосовые связки перерезаны вместе с горлом, и чудо, что он вообще жив.

— Спасибо, — сказал я.

Тихо. В полутьме этой комнаты, с треском брикетов в очаге и запахом трав.

Молчун повернул голову. Тёмные глаза нашли мои.

— За камень. Он мне жизнь спас. Дважды. В Яме. И сейчас, на арене.

Он смотрел на меня ровно, без выражения. Лицо не дрогнуло. Потом кивнул коротко, один раз, как кивал у двери, когда Трещина привёл меня. Принял к сведению.

— И за еду. Спасибо, что приносил.

Уголок рта дрогнул. Едва заметно, на долю секунды. Улыбка или тень улыбки, промелькнувшая и спрятавшаяся обратно.

Тишина. Треск брикетов в очаге, глухой и ровный. Дым тянулся в щель под потолком. Тепло медленно заполняло комнату, и дрожь уходила из тела, нехотя, как вода из мокрой тряпки.

Молчун отошёл к столу. Звякнула склянка, шуршнула ткань. Я слышал, как он возится за спиной, но не оборачивался. Сидел, глядя на огонь, и огонь глядел на меня, и мне этого хватало.

Шаги. Молчун прошёл мимо, держа в руках закопчённый медный ковш с длинной ручкой. Зачерпнул воды из глиняного кувшина, стоявшего у стены, и пристроил ковш на край очага, на плоский камень, нагретый докрасна. Вода зашипела, по дну побежали мелкие пузырьки.

Молчун подтащил второй табурет. Тяжёлый, приземистый, с просевшим сиденьем. Сел рядом, в полутора шагах. Положил руки на колени, длинные, жилистые, с мозолями и мелкими шрамами на костяшках. Посмотрел на огонь. Потом на меня.

Кивнул вопросительно. Подбородок вверх, брови чуть приподняты, взгляд прямой.

Я не понял.

Молчун подождал. Потом кивнул снова, тем же движением, чуть медленнее. Подбородок вверх, пауза, обратно. Глаза на мне.

Ну. Давай. Рассказывай.

— Про арену? — спросил я. — Как справился?

Кивок утвердительный.

Я потёр лицо ладонями. Щека горела от жара очага, левая сторона, ближняя к огню, и правая оставалась холодной, и в этой разнице было что-то, от чего хотелось засмеяться или заплакать.

— Даже не знаю, как тебе сказать.

Молчун улыбнулся по-настоящему. Улыбка вышла кривоватая, рот открылся чуть, и шрам на горле натянулся, побелел сильнее. Понимающая улыбка. Человек, который десять лет общается без слов, знает цену этой фразе.

— Твой камень, — сказал я. — Я отдал его дрейку. Как дар. Чтобы он позволил мне быть на его территории.

Молчун перестал улыбаться. Лицо стало сосредоточенным, глаза чуть сузились. Он кивнул медленно, сам себе, как человек, который прикидывает вес услышанного. Голова качнулась, раз, другой.

Потом снова вопросительный кивок. Ну. А дальше.

— Дальше… Получилось. Он принял. Лёг. Подпустил.

Молчун ждал. Кивок не повторился, но тёмные глаза держали меня, и в них было ожидание продолжения.

— И больше нечего рассказывать, — сказал я. — Вот и всё.

Вода в ковше бурлила. Молчун не двигался, смотрел на меня, и я смотрел на него, и между нами был огонь и молчание.

Что я могу ему сказать. Что могу себе позволить. Человек работает на клан. Вернулся сюда добровольно, после того как ему вскрыли горло и бросили умирать. Почему вернулся? Потому что верен? Потому что некуда идти? Потому что здесь драконы, а он без драконов не может? Я не знал. Я видел его дважды: у загонов, когда он стоял боком к дрейку с едой в руке, и в Яме, когда он отодвинул засов и протянул мне лепёшку и тёплый камень. А, точно, ещё когда он провожал меня взглядом после того как я усмирил Грозового. Этого мало, чтобы доверять. Этого достаточно, чтобы быть благодарным. Одно не означает другого.

— В общем… — я помолчал, подбирая слова. — Я ведь из племени Чёрный Коготь. У нас драконов не бьют. Связь устанавливают с младенчества. Дракон — партнёр, а не инструмент. Я так рос. Так это видел.

Молчун слушал. Неподвижно и внимательно, тёмные глаза на мне, и в них что-то работало быстро и точно, как часовой механизм, перебирая, укладывая, сопоставляя.

— Поэтому я не смог этого делать. Кнут, крюк, голод. Искал другой путь.

Кивок медленный и единственный. Он принял это, уложил куда-то внутрь, и лицо его не изменилось, но что-то в глазах сдвинулось, совсем немного, будто подтвердилось то, что он и так подозревал.

Тишина. Вода в ковше булькала ровно и мерно. Брикеты потрескивали. Дым тянулся вверх.

Молчун встал. Движение вышло плавным, без рывка, как встаёт человек, который знает, куда идёт и зачем. Прошёл к полке над рабочим столом, к свиткам. Длинные пальцы прошлись по торчащим из щелей рулонам, задержались на одном, перескочили, вытянули другой. Подержал, покачал головой, засунул обратно. Вытащил третий, из самого низа стопки, лежавший под другими. Кожа на нём потемнела от времени, края обтрёпаны.

Вернулся к очагу. Сел на табурет, развернул свиток на коленях, пробежал глазами. Потом протянул мне.

Я взял. Кожа тонкая, выделанная до гладкости, но мягкая, поношенная. Свиток длиной в руку, исписанный мелко, плотно, и поверх основного текста — пометки. Много пометок, другим почерком, другими чернилами, рыжими и густыми.

На краю зрения, бледное золото:

[АНАЛИЗ ДОКУМЕНТА]

[Тип: Копия фрагмента трактата.]

[Тема: Методы невербальной коммуникации]

[с драконами II-III ранга.]

[Источник: неизвестен. Язык — имперский,]

[диалект восточных провинций, архаичный.]

[Примечание: обнаружены множественные]

[рукописные пометки поверх оригинального]

[текста. Почерк единый. Датировка пометок:]

[разброс 5–8 лет.]

Я смотрел на свиток и понимал, что читать не умею. То есть глаза видели знаки, и где-то в глубине головы, в той части, которая принадлежала Аррену, шевелилось узнавание. Отдельные символы складывались в слоги, слоги — в слова, медленно, с трудом, как складывается картинка из осколков разбитого стекла. Говорить на этом языке тело умело, привычка вросла в мышцы рта и горла. Читать — совсем другое дело. Аррен читал мало и плохо, это чувствовалось по тому, как глаза спотыкались на каждой третьей строке.

Но кое-что проступало.

Основной текст, старый, аккуратный, написанный уверенной рукой. Описания поз. Положение головы дрейка при… что-то, я не разобрал слово, но рядом шла пометка рыжими чернилами, крупная, угловатая, торопливая. Пометка Молчуна. Два слова и жирная черта, перечёркивающая абзац.

Дальше. Схема, грубая, от руки — контур дракона, вид сбоку. Стрелки к голове, к хвосту, к передним лапам. Рядом с каждой стрелкой — текст, мелкий, и поверх него снова рыжие пометки. Одну я разобрал: «только штурмовые». Другую, рядом: «с багряными иначе» и три вопросительных знака.

Ещё абзац. Здесь основной текст был длиннее, и речь шла о чём-то, что память тела подсказала как «приближение без угрозы». Способы подхода к дикому дрейку. Теоретические. Семь пунктов, пронумерованных, каждый в три-четыре строки. Из семи четыре были перечёркнуты рыжим крест-накрест. Рядом с пятым — пометка, которую я разбирал полминуты, водя пальцем по буквам: «пробовал. не работает. чуть не убил.»