Укротитель Драконов II (СИ) - Мечников Ярослав - Страница 20

Другой мир. То есть тот же камень, тот же ветер, то же серое небо. Но здесь жили, а не выживали. Длинные казармы из тёсаного камня стояли в два ряда вдоль утоптанной дорожки, крыши плоские, крытые плотно подогнанными пластинами сланца. Между казармами — верёвки с сохнущим тряпьём, бурым и серым, которое хлопало на ветру. Из трубы ближайшего здания поднимался дымок, белый и жидкий, и пахло чем-то горьким, едким — то ли краска, то ли дубильный состав.

Слева, за казармами, прилепился к скале кожевенный навес. Широкий, открытый с одной стороны, под ним — деревянные рамы с натянутыми шкурами, бурыми и тёмно-зелёными, покрытыми белёсым налётом. Два мужика в фартуках скребли одну из шкур длинными ножами, не обращая на нас внимания. Рядом — чан, над которым курился пар, и запах оттуда шёл такой, что я задержал дыхание на пару шагов.

Дальше колодец. Каменный сруб, ворот с железной ручкой, мокрая цепь свисает в темноту. Женщина в кожаном переднике тянула ведро, жилы на руках вздулись. Подняла, поставила на край, зачерпнула кружкой, выпила. Посмотрела на нас равнодушно, отвернулась.

Трещина шёл вперёд. Мимо кузни, та осталась позади, и я слышал, как затихает стук молота. Мимо приземистого здания, из которого тянуло жаром и горелым салом — кухня по всей видимости. Мимо сарая, заваленного мотками верёвки и связками жил, бурых и жёстких, свисающих с крюков под потолком. Верёвочник или что-то вроде.

Жилые дома пошли дальше, выше по склону. Небольшие, каменные, в один этаж, вросшие в скалу задней стеной. Каждый на два-три человека, не больше. Крыши из того же сланца, дверные косяки из тёмного дерева, потемневшего от времени и влаги. Перед некоторыми — скамьи, вырубленные из цельных камней. У одного дома стояла бочка, накрытая доской, и пахло кислым. У другого на стене висели связки трав, высохших до ломкости.

Настоящая горная деревня, со своим укладом и ритмом. Только вместо полей — загоны с драконами ярусом ниже, а вместо церкви — арена.

Трещина свернул с дорожки вправо, к дому, стоящему чуть на отшибе. Обычный, такой же каменный, одноэтажный, с плоской крышей. Может чуть крупнее соседних. Дверь из тёмных досок, стянутых железными полосами. Окно узкое, как бойница, затянутое чем-то мутным вместо стекла.

Трещина подошёл, постучал кулаком. Подождал. Постучал опять.

За дверью шаги. Мягкие, почти беззвучные. Потом тишина, секунда-две, будто человек по ту сторону стоял и слушал. Щёлкнул засов. Дверь открылась.

Молчун стоял в проёме, занимая его почти полностью — высокий, нескладный, с длинными руками. Лицо невыразительное, тёмные глаза глубоко посажены. Шрам через горло белел в сером свете дня, от уха до уха, ровный, будто проведённый по линейке. Взгляд хмурый, спокойный. Он посмотрел на Трещину, потом на меня. Обратно на Трещину.

Старик молчал. Стоял, жевал дёснами, глядел на Молчуна. Потом кивнул в мою сторону.

— Вот. Принимай, Молчун. Твой выводок теперь.

Молчун перевёл взгляд на меня. Внимательный. Очень внимательный, и за этим вниманием работало что-то быстрое и точное, как у человека, привыкшего оценивать без слов. Несколько секунд он смотрел мне в лицо, потом кивнул один раз, коротко.

Трещина потоптался. Переступил с ноги на ногу, кашлянул в кулак, пожевал губами. Не уходил. Мялся, как человек, которому нужно что-то сказать, но он не знает что.

Потом повернулся ко мне.

Я увидел его глаза. Выцветшие, почти белые, цепкие, но сейчас в них было то, чего я у этого старика не видел ни разу. Тоска с которой человек живёт так давно, что уже не замечает, но иногда она поднимается на поверхность. Я знал этот взгляд. Видел его у тренеров, которые отдавали подопечного зверя в другой центр. Ты вложил время, ты вложил себя, ты уже начал видеть, кем это существо может стать, и вот его забирают, и ничего ты с этим не сделаешь, потому что так правильно.

Перспективный Червь. Мог бы стать хорошим Псарём. Мог бы стать крепким Крюком, опорой, подспорьем. Тридцать два года старик принимал мясо и провожал тех, кто выжил, дальше по лестнице клана. Мог бы и этого провести.

Трещина ничего не сказал. Стиснул губы, отвернулся. Прошёл мимо меня, близко, плечом почти задев. Шаркающий шаг по камню, позвякивание пластин, сгорбленная спина. Уходил туда, откуда пришёл. Ни слова. Ни кивка.

Смотрел ему вслед, пока сгорбленная фигурка не свернула за выступ и не пропала.

Стоял. Молчун стоял в дверном проёме. Ветер. Тишина, если не считать далёкого стука молота из кузни и хлопанья тряпья на верёвках.

Молчун кивнул в глубину дома. Заходи.

Я кивнул в ответ. Ветер ударил в спину, забрался под рубаху, и тело скрутило мелкой дрожью. Холод добрался до костей, до того места в груди, где ещё час назад лежал тёплый камень, и теперь там было пусто. Камень остался на арене, между лап каменного дрейка, на мокром полу, я был здесь, а он там, и от этого почему-то было холоднее, чем от ветра.

Шагнул через порог.

Внутри пахло сухими травами, дымом и чем-то ещё, химическим, едким, от чего щекотало в носу. Одна комната, вытянутая в глубину скалы, задняя стена — голый камень, необработанный, с прожилками кварца. Потолок низкий, рукой достать, закопчённый до черноты.

Я сел на табурет у стола. Единственного стола, тяжёлого, из грубых досок, и доски эти были в пятнах и подпалинах, покрыты царапинами от ножа. На столе — ступка с пестиком, каменная, край обколот. Рядом три глиняных горшка с притёртыми крышками, горлышко одного обмотано тряпкой. Пучки сушёной травы, перевязанные бечёвкой, свисали с вбитых в стену костылей. Под потолком — связка корней, бурых и узловатых, похожая на переплетённые пальцы.

Справа от стола — ещё одна поверхность, уже, ниже, придвинутая к стене. На ней склянки. Много. Мутное стекло, тёмное стекло, глиняные пузырьки с восковыми пробками. Порошки в плошках, белый, серый, желтоватый. Что-то бурое и маслянистое в плоской миске. Медная трубка, согнутая дугой, один конец заткнут тряпкой. Деревянная рамка с натянутой на ней тонкой кожей, исписанная мелко, частично закапанная чем-то тёмным. На полке над этим столом — свитки. Десятка полтора, может больше, скрученные и перевязанные, торчали из щелей между камнями, лежали друг на друге. Некоторые потрёпанные, края обгоревшие.

Это было похоже на лекарскую Костяника и одновременно совсем не похоже. У Костяника всё служило одной цели — латать тела, людские и драконьи. Здесь я не мог понять назначения половины предметов. Для чего медная трубка. Для чего три разных порошка в одинаковых плошках. Для чего исписанная кожа на рамке. Это была мастерская человека, который что-то ищет, и поиск этот долгий.

Койка у дальней стены, узкая, застеленная серым одеялом. Рядом сундук, закрытый, с железной скобой вместо замка. Вот и всё жильё.

Меня трясло. Мелкая дрожь шла по всему телу, от плеч до колен, и зубы норовили застучать. Руки я спрятал под мышки, но толку было мало. Рубаха тонкая, мокрая от пота, и ветер снаружи выстудил её насквозь, пока мы шли.

Молчун прошёл мимо стола к очагу. Очаг был выложен из плоских камней у задней стены, с дымоходом, уходящим в щель между скалой и потолком. Внутри тлели угли, рыжие, подёрнутые серым пеплом. Рядом лежала стопка тёмных брикетов, плотно спрессованных, каждый размером с два кулака. Торф, смешанный с чем-то. Или сушёный навоз с горной травой. В таких местах деревья — роскошь, их не жгут просто так. Молчун взял два брикета, положил на угли, подул. Пламя занялось с негромким потрескиванием, чёрный дым потянулся вверх, потом выровнялся и посветлел.

Молчун кивнул в сторону очага. Давай сюда.

Я подтащил табурет. Деревянные ножки скрежетнули по каменному полу. Сел близко, вытянул руки к огню, и жар коснулся ладоней, пальцев и запястий.

Живое, настоящее тепло. Я попытался вспомнить, когда в последний раз сидел у огня. В бараках Червей очага не было. В Яме — темнота и лёд. На площадке Купания — ветер и Мгла. С того момента, как я попал в это тело, я не видел открытого пламени вот так, близко, не считая факелов, но там они висели лишь вечером, когда все едят. А тут можно протянуть руки и почувствовать, как тепло входит в кожу и расползается по телу, медленно, слой за слоем.