Последний туарег - Васкес-Фигероа Альберто - Страница 2

Он произнес свои молитвы, стоя на коленях на циновке, из которой потом соорудил крошечную палатку, свернулся калачиком и закрыл глаза. Абдул, внук рабов, потомок племени котокоса c озера Чад, имел кожу настолько темную, что его, дежурившего на крыше грузовика, не заметит ни один разбойник, от которых им не раз приходилось отстреливаться, так что можно было расслабиться.

В абсолютной тишине, без платка, закрывавшего его лицо в присутствии посторонних, Гасель достаточно отдохнул, чтобы снова сесть за руль и поскорее добраться до места назначения. Мотор не подвел, проколов больше не было, и после двух часов ночи он, сдав ключи от машины, направился к дому, в котором отсутствовал одиннадцать дней.

Ассалама даже не взглянула на человека, который мгновением раньше настойчиво ломился в дверь.

– Что происходит? – спросила она, даже не удосужившись поприветствовать его. – Чего шум поднял? Мой сын отдыхает.

– Мне надо поговорить с ним.

– Приходи завтра. Он вернулся из долгой поездки и очень, очень устал.

– Моя была дольше, и я не могу ждать… – был сухой ответ на языке тамашек[2]. – Меня зовут Хасан, и я «зебра».

После того как он представился, отношение женщины изменилось как по волшебству. Она провела его во внутренний дворик. В нем росло ее самое драгоценное сокровище – одно из девяти деревьев в долине и, вероятно, самое зеленое, что делало его единственным местом в округе, где в полдень можно комфортно поболтать, не задыхаясь от жары.

Всего через несколько минут появился Гасель Мугтар. Он почтительно поприветствовал нежданного гостя по древней традиции туарегов:

– Метулем, метулем!

– Метулем, метулем! – ответил ожидающий его человек.

– Чем я могу быть полезен?

Незнакомец подождал, пока Ассалама поставит перед ними поднос с чайником, стаканами, пирожными и финиками, а когда заметил, что она удаляется, остановил ее жестом:

– Останься! То, что я хочу сказать, касается тебя самым непосредственным образом.

Добрая женщина помедлила, посмотрела на сына – тот сделал почти незаметный жест согласия – и, наполнив стаканы, села, скрестив руки на коленях.

Гость, назвавший себя Хасаном и «зеброй», подождал несколько мгновений, приподнял своего «анагад» на несколько сантиметров, чтобы сделать глоток, и кивнул, одобряя качество заварки.

– Я здесь, потому что, как вам известно, туареги – это народ, которого боятся, которым восхищаются и которого уважают на протяжении тысячелетий. Согласно традиции гараманты, наши предки, отправились покорять необъятные пустыни, в которых никто и никогда не осмеливался оспаривать нашу гегемонию. – Он сделал короткую паузу, снова глотнул и, сделав что-то вроде глубокого вздоха, добавил: – Мы всегда были благородной и гордой расой, славу которой заслужили, страдая от бесчисленных лишений. Но не так давно презренная группа людей одной с нами крови запятнала грязью доброе имя туарегов…

Хозяин дома кивнул, соглашаясь с гостем, а тот продолжил:

– Более миллиона туарегов, веками живших в десятках стран, не могут позволить паре сотен отщепенцев, кем бы они ни были – подлыми наемниками или фанатиками, поддавшимися экстремистской идеологии, – разрушить наше славное прошлое и погубить будущее наших детей… – Он сделал паузу, чтобы придать большую силу своим словам, и решительно произнес: – Чтобы противостоять этому, было принято логичное и оправданное решение: виновные – все виновные! – должны быть уничтожены.

– Что именно вы имеете в виду? – встревоженно спросил Гасель.

– Я сказал то, что сказал: их нужно уничтожать, где бы они ни находились, пусть даже они наши собственные братья или наши дети.

– Это значит убивать их?

– Это значит казнить их, – быстро пояснил гость. – Не должно остаться никого из них: ни туарегов по рождению, ни тех, кто закрывает лицо платком и выдает себя за туарегов, чтобы творить злодеяния.

Ассалама собралась что-то сказать, но не решилась, и Хасан подтолкнул ее:

– Говори без стеснения. Как я уже сказал вам, это напрямую вас касается.

Женщины обычно не вмешиваются в разговоры мужчин о «военных делах», но мать Гаселя Мугтара осмелилась на довольно категоричное высказывание:

– Казнить их без предварительного суда означало бы поставить себя на один уровень с ними.

– С варварами можно бороться, только будучи еще бόльшими варварами, – прозвучал резкий ответ. – Эти ублюдки, дети одноглазой верблюдицы, не уважают ни женщин, ни детей, ни священные правила гостеприимства. Они высмеивают слова Пророка, интерпретируя их и искажая по своему усмотрению, и, если бы это не было ересью, я бы осмелился сказать, что они заслуживают позорной участи: чтобы их похоронили, завернув в свиную шкуру.

– Прошу тебя!..

– Извини! Я не должен позволять гневу овладевать моим духом, но иногда я ничего не могу с этим поделать.

Представьте только, мы узнали, что они в числе прочего пропагандируют варварский ритуал обрезания среди собственных дочерей!

– Но это же невозможно! – возразила возмущенная Ассалама.

– Это так.

Гасель Мугтар предчувствовал, что его монотонное, но в целом мирное существование изменится после визита Хасана. Он осторожно поставил свой стакан на поднос, прежде чем задать вопрос тоном, выражающим искреннюю и глубокую озабоченность.

– Если, как ты говоришь, ты и есть «зебра», а не простой посланник, хотелось бы знать, чего от меня ждут.

– От тебя ожидается выполнение твоих обязанностей туарега. Тебя выбрали, потому что считают отличным стрелком, а также большим знатоком пустыни. Кроме того, ты одинок, а это значит, что, пав в бою, ни вдов, ни сирот ты не оставишь.

– Он оставит свою мать беспомощной… – вздохнув, заметила Ассалама.

– В этом случае его мать могла бы гордиться жертвенностью своего сына… – прозвучал резкий ответ. – Имей в виду, те, кто мог бы стать его женами, найдут себе других мужей, с которыми, несомненно, породят новых туарегов, а ты уже не в том возрасте, чтобы сделать это.

– Это окончательное решение? – с тревогой и горечью спросила Ассалама.

– И необратимое, – кивнул гость.

– Для меня это – само собой разумеющееся, – отметил Гасель с интонацией человека, который без протеста принимает все, что преподносит ему судьба. – Но дело вот в чем. Я всегда знал, что мой пульс будет ровным, когда нужно будет убить врага на поле боя, но я не так уверен, что смогу хладнокровно убить кого-то не в бою.

– У тебя будет возможность проверить это, когда придет время, а память твоих предков придаст тебе сил.

– Не думаю, что дело в силе, так как она не нужна, когда жмешь на спусковой крючок. А вот что и правда необходимо, так это решимость.

– У тебя не будет недостатка в ней, когда ты узнаешь, что джихадисты начали кампанию по истреблению в любой точке мира тех, кто не является экстремистски настроенным мусульманином[3]. Созидателям они подписывают смертный приговор, а разрушителей хвалят и поддерживают. Так что у нас есть только два варианта: или поддерживать их, или уничтожить…

– Что ж, это кажется справедливым.

– Это на самом деле справедливо. Наш народ никогда не был страстным сторонником прогресса, поскольку мы привыкли обходиться тем, что дает природа. Мы научились выживать с помощью самого необходимого, но мы не хотим возвращаться к тем временам, когда убеждения навязывались нам силой. Кто поклоняется Аллаху, потому что так хочет Аллах, – войдет в рай, но тому, кто поклоняется Всевышнему только по той причине, что другие принуждают его к этому, никогда не переступить порога рая.

– Да, но переступит ли этот порог мой сын с грузом смертей на плечах? – снова подала голос Ассалама.

Гость помедлил с ответом, нахмурился и, покряхтев от неудобного вопроса, пробормотал:

– Я уже начинаю сожалеть, что разрешил тебе участвовать в нашем разговоре, женщина. Но, поскольку я всегда последователен в своих действиях, мне ничего не остается, как смириться. Пойми, если твой сын не исполнит приказ казнить наших врагов, ему придется умереть. В любом случае, что бы вы ни решили, ответственность буду нести только я.