Багульниковый отвар - Чайка Эллина - Страница 4

Если во время школы за ними приглядывали учителя, а зимой останавливали морозы, то летом сорванцы гуляли по полной. Бывало так, что то один, то двое убегут на день-два в лес, их ищут, как ненормальные, с собаками, обшаривают буквально каждый куст, а те: «Здрасти!» – появляются словно из ниоткуда. С собой они обязательно приносили добычу: с десяток карасей, грибы или ягоду – смотря когда и куда удирали. Устав от бесконечных и бессмысленных поисков, взрослые пустили всё на самотёк, а зря.

В то лето двое мальчишек лет десяти-одиннадцати ушли в лес «на пару часиков». Среди чертежей и документов Максим Витальевич Шмырин, тогда ещё простой инженер, нашёл записку, написанную рукою сына: «Мы за кладом. Будем скоро». В дорогу товарищи прихватили только пару пачек макарон, арахис в стручках и сухой шиповник – чай заваривать. «Хитрецы», – улыбнулся про себя Шмырин и гордо приосанился: какой же у него сообразительный ребёнок растёт. Другой бы на его месте оставил записку маме и тогда поисков не избежать! А так вполне могло произойти, что никто бы ничего и не узнал… Если бы парни вернулись домой на следующее утро, как это чаще всего бывало.

Лето выдалось жарким: и без того мелкая река Алеурка превратилась в ручей. Даже лиственницы пожелтели от недостатка влаги. Охотники говорили, что большинство окрестных ключей пересохли, оставив о себе на память небольшие размытые углубления. На следующий день после пропажи мальчишек ко всему этому добавился знойный забайкальский хиус – лёгкий пронизывающий ветерок, сжигающий всё на своём пути, но это не тревожило сурового отцовского сердца.

Первой из забытья встрепенулась Ульяна – та самая, что выписала учительницу из Читы. Она жаловалась соседке, что дети не взяли с собой ни единой фляжки под воду, однако поток женских стенаний прервал Ульянин муж Василий. В отличие от жены, он не видел ничего страшного в пропаже детей: Матвей постоянно устраивал вылазки в лес и очень хорошо в нём ориентировался.

Не в силах унять плохие предчувствия, на следующее же утро Ульяна решила в сотый раз перерыть комнату Матвея – вдруг что-то упустила… И вправду! Перетряхивая кровать, она впервые обнаружила нечто неуместное – книгу «Мифы Древней Греции», надёжно замурованную в недрах матраса. Какой смысл прятать в тайнике что-то разрешённое и даже поощряемое? Да ещё специально для этого портить и без того полуживую перину! Удивляло и варварство, с которым мальчик обошёлся с книгой.

До сих пор Матвей с трепетом относился к популярным в те годы фотообложкам: аккуратно расправлял заломы, следил за царапинами и каждый раз с огромным вдохновением рассказывал новым знакомым о содержании книги, не позволяя никому даже пальцем притрагиваться к драгоценной глянцевой бумаге. Но в этот раз обложка была безжалостно испорчена картой Жирекена, нарисованной густым чёрным фломастером. На севере железная дорога, на юге Старый посёлок, на востоке строящийся ГОК и дорога к карьеру, рядом с которым стоял жирный крестик – точь-в-точь как в любимой книжке Матвея «Сердца трёх» Джека Лондона.

«Странно, откуда в Жирекене взяться кладу?» – подумала Ульяна, ведь до сих пор в этом месте никто не жил. Да и семьи Жариковых и Шмыриных не нуждались ни в чём. Да, пока не хватало удобств, но у каждого из мальчиков была своя, отдельная комната, ни одному из них не приходилось торчать в огороде – всё покупалось у знакомых. Не говоря о том, что вот-вот Василий должен был пригнать из города новенький «Москвич»! Ульяна внимательно осмотрела книгу со всех сторон и обнаружила тонкую красную пряжку, служившую чем-то вроде закладки – по неё открывалась страница, где Тесей выбирается из лабиринта Минотавра с помощью… всё той же красной нити.

За окнами раздался истошный детский крик – это Галочка-соседка закатила истерику.

– Не пойду! Не пойду! Помогите! – орала она как сумасшедшая.

Бабушка тянула её со всех сил домой, а девочка сопротивлялась, цепляясь ручонками за всё что ни попадя.

– Тварь! – сквозь зубы прошипела Галочка.

Обе остановились.

«Что же тебе надо-то? Сыта, накормлена, одета лучше всех, – думала Ульяна, поглядывая на парочку сквозь мутное стекло. – Скоро дом поставим – уже и сруб выкупили, осталось пометить брёвна, разобрать, перевезти и заново собрать. Место под участок год как выделили и даже фундамент залили».

Между тем концерт на улице продолжался:

– Ненавижу тебя! Хочу к маме! – топала ногами девочка.

За её спиной болтался школьный портфель, а на ногах красовались походные ботинки.

Бабушка спокойно отступила и пошла домой – их барак находился чуть выше по склону, рядом со сторожкой егеря.

Галочка надулась и не сдвинулась с места до самого обеда.

Это препятствие для Ульяны было непреодолимым. Под томными ресницами девочки пряталась вечная угроза: «Я сделаю всё, чтобы ты стала моей мамой». От этих несказанных слов несло мертвечиной: ведь мать её была мертва уже года два как. С тех пор и начались все эти оры и крики. Им даже пришлось всей семьёй переехать в Жирекен подальше от старого дома, да только не помогло это, и не смогли ни бабушка, ни тётя Аня заменить Галочке родного человека, как ни пытались.

Когда крики стихли, Ульяне поздно было искать мужа – автобусы давно все уехали, а по дороге назад они уже и Василия привезут назад. Какой толк? Чтобы не тратить времени впустую, она засела за старый неоконченный портрет женщины в красном бархатном платье. Когда-то это была известная оперная певица, а теперь лишь недописанное полотно, вонявшее протухшим маслом. Во время недолгой своей работы, Ульяна придумала стройную гипотезу и тут же напала с ней на мужа, стоило ему переступить порог дома:

– Вась, а Вась!

– Чего? – крикнул Василий из сеней и медленно заполз в барак: три дня подряд ему пришлось вкалывать без перерывов – это был первый вечер, когда можно было немного выдохнуть.

– Карьер похож на лабиринт?

– Э-э-э… – у него упала челюсть от подобных вопросов. – Ты же там была.

– Василий?!

Жариков деловито сел за крохотный складной столик, за которым Матвей делал уроки, и прямо на клеёнке начал рисовать карьер, напоминающий скорее уродливую воронку, нежели изящный античный лабиринт. Впрочем, через пару минут он и вовсе перешёл к насущным вопросам, связанным с глупостью инженеров и ленью рядовых рабочих, но осёкся, заметив нетерпеливый взгляд жены.

– Что? – спросил он.

– Сын пропал! – ответила Ульяна, раскладывая перед ним фотообложку с картой Жирекена.

– Ты опять? Вернётся, никуда не денется, – отмахнулся Василий и принялся изучать филигранный рисунок Матвея. – Молодец! Настоящий художник, весь в мать пошёл.

– Василий Степанович, не соблаговолите ли вы обратить внимание на то, что дети отправились в какой-то лабиринт? – с усилием прошипела Ульяна, раскрывая книгу по закладке.

– Нету там никаких лабиринтов! – взбунтовался Василий, но под взглядом жены замолчал.

– У меня была свежая пряжа, а теперь её нет! – козырнула она.

– Да даже если пошли искать лабиринт, всё равно его там нету! Понимаешь? Нет там ничего, только лес, – Василий схватил жену за плечики, судорожно сжимая пальцы.

– Тебе бы лишь… – готова была разрыдаться Ульяна.

– Успокойся, пожалуйста, – лицо Василия осунулось и покрылось зелёными пятнами. – Если они не вернутся до заката, попрошу Шмырина глянуть – ему как раз в ту сторону.

– Максим Витальевич? Да ему плевать на всё! Тем более на сына!

Василий посмотрел на жену тяжёлым взглядом:

– Сколько раз тебе говорить!..

Уже тогда будущий директор ГОКа имел вполне определённую и не очень лестную репутацию, из-за которой страдала не только его жена, но и карьера трещала по швам. В те времена молодой и импульсивный Максим Витальевич постоянно попадал в передряги: то участок для тяжёлой техники оказывался слишком мал, то не та марка цемента. Его кидали из одного отдела в другой, постоянно ставили и ставили новые задачи, но не увольняли, в основном из-за жены – вот она-то была по-настоящему высококлассным специалистом.