Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей - Страница 7

Видана стояла чуть поодаль, бледная как полотно, со сцепленными перед собой руками. Моя будущая жена смотрела на пламя расширенными от ужаса глазами. Она не плакала. Просто стояла и смотрела, и в ее взгляде читался тот же немой вопрос, который наверняка мучил всех присутствующих: кто следующий?

Перед глазами все еще стояла залитая кровью спальня и изуродованный труп Веславы.

Я видел это снова и снова — каждый раз, когда закрывал глаза. Видел разорванные в клочья шелковые простыни, пропитавшиеся побуревшей кровью. Видел стены, забрызганные ею до самого потолка — словно безумный художник решил расписать их согласно собственному извращенному вкусу. Видел перевернутую мебель, разбитое зеркало, осколки хрустальной люстры, усеявшие пол мерцающей крошкой.

И видел Веславу — то, что от нее осталось. Она лежала на кровати в неестественной, вывернутой позе, словно сломанная кукла, которую небрежно бросил разозлившийся ребенок. Ее прекрасное лицо — лицо, которое украшало обложки журналов и вызывало вздохи восхищения у миллионов подданных — было изуродовано до неузнаваемости. Грудная клетка была вскрыта — ребра торчали наружу обломками белых костей, а внутренности…

Веславу убила Тварь — я был в этом уверен. Только порождения Прорывов могли так изуродовать человеческое тело. Только они обладали такой звериной, первобытной жестокостью, которая не знала ни жалости, ни меры. Но Тварь исчезла, как будто ее и не было.

Кто-то очень хотел, чтобы Веслава умерла. Кто-то достаточно могущественный, чтобы организовать такое убийство и замести следы. Кто-то, кого я, возможно, знал лично. Кто-то, кто сейчас, возможно, стоял рядом со мной у погребального костра, наблюдая за пляшущими языками пламени с выражением глубокой скорби на лице.

Церемония длилась долго — почти три часа. Древний ритуал требовал соблюдения всех традиций: клирики в белых одеяниях читали заупокойные молитвы, воскуряли благовония, совершали ритуальные возлияния священным вином. Музыканты играли погребальные гимны — протяжные, тоскливые мелодии, от которых сжималось сердце и наворачивались слезы.

Но мои глаза оставались сухими. Я стоял неподвижно, как каменная статуя, и ждал, когда все это закончится.

Наконец костер прогорел. Клирики собрали пепел в ритуальную ладью, отлитую из чистого золота и инкрустированную драгоценными камнями. Урну с почестями понесли в фамильный склеп Новгородских — древнее подземелье под главным собором Кремля, где покоились останки всех правителей Императорской династии.

На поминки в узком семейном кругу я не пошел, сославшись на плохое самочувствие. Это была ложь, и все присутствующие это понимали. Но никто не стал возражать. Мне показалось, что все члены семьи Новгородских вздохнули с облегчением, когда я произнес слова извинения. Я был чужаком — выскочкой, бастардом, навязанным им волей судьбы и политическими интригами. Мое присутствие на семейных поминках стало бы неуместным, действом на грани непристойности.

Император отыграл роль до конца. Он подошел, когда я развернулся, чтобы уйти, и положил тяжелую руку мне на плечо. Его хватка была крепкой, почти болезненной — напоминание о том, что передо мной стоит не просто тесть, потерявший дочь, а правитель Империи, чья воля — закон.

— Держись, Олег, — сказал он негромко, так, чтобы слышал не только я, но и те, кто стоял рядом. — Стойкости тебе. Мы все скорбим вместе с тобой.

Он выказал поддержку на глазах у всех Новгородских, обозначив свое ко мне отношение. Это был аванс за мое согласие стать полноправным Апостольным князем, просчитанный и выверенный политический жест. Император давал понять родственникам, что я нахожусь под его защитой несмотря ни на что. Что трогать меня нельзя. Что любой, кто посмеет причинить мне вред, будет иметь дело лично с ним.

Я поблагодарил самодержца сдержанным кивком и поспешил удалиться.

Мне выделили шикарные апартаменты в гостевом крыле Кремля — целый этаж древней башни, отремонтированный по последнему слову техники. Высокие сводчатые потолки были расписаны фресками с батальными сценами — воины в сияющих доспехах сражались с Тварями на фоне пылающих городов и разрушенных крепостей. Стены были обтянуты дорогим шелком, а пол устилали ковры ручной работы — такие мягкие и пушистые, что ноги утопали в них по щиколотку.

В гостиной стояла резная антикварная мебель — диваны с гнутыми ножками, кресла с бархатной обивкой, столики из полированного красного дерева. На стенах висели картины в позолоченных рамах — пейзажи, натюрморты и портреты давно забытых былинных героев. Массивный камин из черного мрамора занимал почти всю торцевую стену, и в нем уже потрескивали березовые поленья, наполняя комнату теплом и уютом.

Я рухнул на диван и потянулся к пульту от огромного телевизора, встроенного в противоположную стену. Экран ожил, и на меня обрушился поток новостей.

На всех каналах говорили о Веславе. Сменялись кадры из жизни княжны, а говорящие головы вещали о ее достижениях, ее уме и величии. И хотя я знал, что каждое слово выверено придворными пропагандистами, я не мог не признать — они говорили правду.

Веслава была умна — пожалуй, это было ее главное качество. Не просто умна, как бывают умны прилежные ученики или начитанные девушки-отличницы. Она обладала тем особым, редким видом интеллекта, который позволяет видеть на десять ходов вперед, просчитывать последствия каждого действия, манипулировать людьми и событиями с виртуозностью опытного кукловода.

Я вспомнил наши разговоры в командирском шатре на Полигоне — долгие, ночные беседы о стратегии и тактике, о политике и власти. Она рассуждала о делах Империи так, словно перед ней лежала шахматная доска, а все люди — князья, министры, генералы — были лишь фигурами, которые можно переставлять по своему усмотрению. И она всегда оказывалась права. Каждый ее прогноз сбывался с пугающей точностью, каждый план приносил ожидаемые плоды. Она играла в долгую игру — и играла блестяще.

Веслава была прирожденной правительницей, и доказала это на Играх Ариев. Власть была ее стихией, ее естественной средой обитания. Она носила ее как корону — легко, естественно, без видимых усилий. Умела приказывать так, что люди бросались выполнять ее волю, даже не задумываясь о возражениях. Умела карать так, что виновные благодарили ее за мягкость наказания. Умела награждать так, что награжденные готовы были отдать за нее жизнь.

Обо мне тоже говорили, но вскользь. Я представал убитым горем мужем, потерявшим любимую жену, — и никто не вспоминал мои искрометные выступления на Играх и поцелуи Забавы Полоцкой на сцене. Впрочем, все телеканалы в Империи принадлежали семье Новгородских, поэтому иного варианта и быть не могло. Государственная машина пропаганды работала безупречно, создавая нужную картину реальности и стирая неудобные факты.

Я выключил телевизор и уставился в потолок.

Я не любил ее. Это было правдой, которую я не мог скрыть даже от самого себя. Наш брак был политической сделкой, хладнокровно просчитанной и выгодной обеим сторонам. Она получила молодого десятирунника с титулом, амбициями и апостольным княжеством в придачу. Я получил защиту, ресурсы и шанс отомстить за свою семью. Любовь в этом уравнении не фигурировала.

Но я уважал ее. Уважал ее ум, ее волю, ее несгибаемый характер. Она была достойным противником и еще более достойным союзником. Рядом с ней я чувствовал, что играю в одной команде с сильным игроком. Что вместе мы способны на многое. Теперь ее не стало. И я остался один — в мире, полном врагов, интриг и смертельных опасностей. Один против всех.

Негромкий стук в дверь прервал мои размышления. Я почувствовал давление ауры — мощное, плотное, не оставляющее сомнений в том, что за дверью стоит высокорунник. Я нехотя поднялся с дивана, взял в руку меч и неслышно прокрался к двери. Мои босые ступни бесшумно ступали по мягкому ковру, дыхание стало поверхностным, почти незаметным. Десять рун пульсировали под кожей, готовые вспыхнуть в любой момент.