Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden" - Страница 24

— Тихо! — Алёна ударила ладонью по столу.

Она посмотрела на Домового.

Теперь, когда адреналин схлынул, она видела его иначе. Слова Игната про «паразита» и «наркомана» сидели в голове занозой.

— Чур, — сказала она. — Игнат мне всё рассказал.

Домовой насторожился. Его уши дернулись.

— Чего он там наплел? Лесник этот контуженый?

— Он сказал, почему ты стал материальным.

Алёна сделала паузу, наблюдая за реакцией.

— Он сказал, что ты питаешься Книгой. Что ты присосался к ней, как клещ. Что ты охраняешь не меня, и не Веру, а свою кормушку.

В комнате повисла тишина.

Игнат злорадно ухмыльнулся, потирая колено.

— Что, съел? — прошипел он. — Раскрыли твою схему, упырь домашний.

Алёна ждала, что Чур начнет оправдываться. Или злиться. Или нападет.

Но реакция Домового была другой.

Он медленно опустил руки. Его плечи, и без того узкие, поникли. Уши легли на затылок, сделав его похожим на побитую собаку.

Он поднял на Алёну глаза.

В этих желтых глазах не было злости. В них стояли слезы.

Огромные, тяжелые слезы обиды.

— Паразит... — прошептал он дрожащим голосом. — Клещ...

Он шмыгнул носом и вытер его кулаком.

— Вот, значит, как вы про меня думаете? Вот, значит, какая благодарность?

Чур спрыгнул со стола. Он не стал драться. Он побрел к печке, волоча за собой хвост, который теперь казался облезлой веревкой.

— Я тридцать лет этот дом держал... — бормотал он, глотая слова. — Я тридцать лет каждую щель конопатил, чтобы Вера спать могла... Я по ночам выл, когда Книга фонить начинала, чтобы хозяйку не будило... А вы... "Кормушка"...

Он залез в свой угол за дровами и оттуда донесся звук, от которого у Алёны сжалось сердце.

Тихий, всхлипывающий плач.

Игнат перестал ухмыляться. Он растерянно посмотрел на Алёну.

— Чего это он? — буркнул старик. — Притворяется? Давит на жалость?

Алёна покачала головой.

— Нет, Игнат. Не притворяется.

Она подошла к печке. Присела на корточки.

— Чур, — позвала она мягко.

— Уйди! — донеслось из темноты. — Бери своего охотника, бери Книгу и валите! Пусть Хозяин заходит! Пусть жрет! Мне всё равно! Я паразит, мне чести не надо!

— Чур, выходи. Пожалуйста. Давай поговорим.

— Не выйду! Я обиделся! Смертельно!

Алёна вздохнула. Она оглянулась на Игната. Тот сидел на табурете, ссутулившись, и вертел в руках пустую гильзу. Весь его боевой запал испарился, столкнувшись с детской обидой древнего духа.

— Игнат, — сказала Алёна. — Скажите ему.

— Чего сказать? — набычился старик.

— Что вы, возможно... погорячились.

Игнат фыркнул.

— Я? Извиняться перед нечистью?

— Перед Хранителем, — поправила Алёна. — Который пустил нас в дом, хотя мог размазать по стенке еще на пороге.

Игнат помолчал. Почесал бороду. Посмотрел на разбросанную посуду.

Потом кряхтя встал. Подошел к печке.

— Эй, — позвал он в темноту. — Шишига.

Тишина. Только сопение.

— Ну... это... — Игнат переминался с ноги на ногу. — Ты зла не держи. Я человек лесной, дикий. Двадцать лет с волками жил. Одичал.

Из-за поленьев показался желтый глаз. Мокрый и недоверчивый.

— Одичал он... — буркнул Чур. — А ружьем тыкать — это мы не одичали. Это мы помним.

— Так я ж думал, ты её сожрать хочешь, — развел руками Игнат. — Я ж за внучку боялся.

— За внучку... — Чур вылез наполовину. Отряхнул жилетку. — Дурак ты, Игнат. Хоть и седой.

Он посмотрел на Алёну, потом на старика.

— Ладно. Чего уж там. Свои все. Битые.

Он вылез окончательно. Встал посреди комнаты, маленький, но полный какого-то трагического достоинства.

— Садитесь, — скомандовал он. — Хватит бардак разводить. Сейчас правду говорить будем. Раз уж Книга вернулась.

Он подошел к рюкзаку, лежащему на полу. Потрогал его лапой. Одернул, словно обжегся.

— "Питаюсь я ею"... — передразнил он Игната. — Скажешь тоже.

Чур поднял глаза на людей.

— Я не питаюсь, Игнат. Я фильтрую.

— Что? — не понял старик.

— Фильтрую! — крикнул Чур. — Ты думаешь, почему Иван за три дня сгорел? Потому что он Книгу голыми руками брал! Прямо к сердцу прижимал! А там радиация такая — Хиросима отдыхает. Там тьма концентрированная.

Чур начал ходить взад-вперед по комнате, заложив руки за спину.

— Вера когда Книгу взяла — она бы через неделю следом за Иваном ушла. Сердце бы встало. Нельзя человеку такую тяжесть в одно лицо нести.

И тогда я вмешался.

Я стал между ней и Книгой. Как прокладка. Как заземление.

Вся чернота, вся боль, что из Книги лезла — она сначала через меня проходила. Я её на себя брал. Меня ломало, меня выкручивало, я шерсть клочьями терял!

Он ткнул себя в грудь.

— Я от этой "силы" болел тридцать лет! Но зато Вера получала Книгу уже... очищенной. Остывшей. Поэтому она и прожила столько. Поэтому она смогла Долги записывать и с ума не сойти.

Алёна слушала, прикрыв рот рукой.

Паразит? Нет. Он был щитом. Живым щитом, который тридцать лет принимал на себя удар, чтобы бабушка могла жить.

Игнат сидел, открыв рот. Его лицо медленно краснело. Стыд проступал сквозь загар и сажу.

— Так ты... — прохрипел он. — Ты собой рисковал?

— А кем мне еще рисковать? — пожал плечами Чур. — Я домовой. Моя работа — хозяйку беречь. Если хозяйка умрет — дом умрет. А я с домом умру. Всё просто.

Он подошел к столу, поднял с пола кружку (чудом не разбившуюся), дунул на неё.

— Так что не вам меня судить. Я свой пост сдал. Вера умерла своей смертью, в тепле, в своей кровати. Я задачу выполнил.

— Прости, Чур, — тихо сказала Алёна. — Мы не знали.

— Не знали они... — ворчал Домовой, но уже без злости. Просто по инерции. — Ладно. Проехали.

Он посмотрел на Книгу.

— Теперь о главном. Почему Книга здесь. И почему Вера её тебе оставила.

Чур запрыгнул на стул. Теперь он говорил как учитель, объясняющий нерадивым ученикам сложную теорему.

— Игнат думает, что Книгу можно переписать. Вычеркнуть долги.

Старик кивнул.

— Да. Кровью Хозяина.

Чур грустно улыбнулся.

— Красивая идея. Романтичная. Иван тоже так думал. Только вот... — он сделал паузу. — Флакона нет.

— Как нет? — Игнат вскочил. — Иван принес! Я видел!

— Принес, — кивнул Чур. — И Вера его хранила. В подполе, за иконой. Только вот закончился он, Игнат. Двадцать лет назад.

— Куда он делся?! — рявкнул старик.

— Вера истратила, — спокойно сказал Чур. — На тебя.

Игнат замер.

— На меня?

— А ты думал, почему Лес тебя не трогал все эти годы? — Чур прищурился. — Ты живешь на границе. Ты ходишь по его тропам. Ты знаешь его тайны. И он тебя терпит?

Чур покачал головой.

— Хозяин тебя приговорил в тот же день, когда вы Книгу украли. Ты должен был сдохнуть от рака, от волка, от пули. Но Вера... Вера вычеркнула твой долг.

Она взяла флакон. Там было всего три капли. Крови Хозяина мало не бывает, она дорогая.

Она потратила всё. Вычеркнула твое имя из списка "На убой".

Поэтому ты жив, старый дурак. Она купила твою жизнь ценой единственного оружия, которое у нас было.

Игнат рухнул на табурет, словно у него подрезали жилы.

Он закрыл лицо руками. Его плечи затряслись.

Двадцать лет он винил себя. Двадцать лет он ненавидел Веру за то, что она стала "тюремщицей". А она спасла его. Потратила на него самое ценное.

Алёна подошла к нему, положила руку на плечо. Старик плакал беззвучно, страшно.

Чур молчал, давая ему время.

— И что теперь? — спросила Алёна, когда Игнат немного успокоился. — Флакона нет. Переписать Книгу нельзя. Вернуть нельзя. Что бабушка планировала?

Чур вздохнул.

— У Веры был другой план. Сложнее. Она знала, что умирает. И знала, что если Книга останется бесхозной хоть на час — барьер падет.

Она хотела передать Книгу тебе. Но не просто как вещь.