Развод в 45. Богатые тоже платят (СИ) - Беж Рина - Страница 3

Я никак не реагирую. Близко к Бардину не подойду. Противно после другой бабы к нему прикасаться. Он же даже в душ не ходил. Фу! Мерзавец!

Подруга тоже не спешит спасать «больного». Глядит на него в упор и откровенно стебётся:

— Что, укатали Сивку крутые горки? Затрахала тебя молодая любовница до сердечного приступа, Толюсик?

— Галина Михайловна, — рыкает муж, теперь уже краснея, — прекрати этот цирк! Сделай мне кардиограмму и нитроглицерин дай.

— Ух ты ж, скорострел полувековой, — получает в ответ. — Дай ему! Тебе уже, вон, дали! Унести не можешь! А я, судя по тому, как ты тут командуешь, Бардин, думаю, что тебе не кардиограмму делать надо, а клизму ставить. Пусть и твоя шляндра малолетняя оценит твой дерьмовый внутренний мир, а не только жена, которую ты, скотина, так подло унизил.

Жду, что Бардин огрызнется, но он уже берет себя в руки и говорит твердо, как привык.

— Не лезь, куда не просят, Соболева! Со своей женой я сам разберусь! — давит взглядом и словами, глядя при этом на меня. — Вика, я вообще не понимаю, как ты могла сюда попасть.

— Сюрприз, дорогой, — дергаю губы в усмешке.

Но, наверное, получается плохо, потому что Толя прищуривается.

— Ты ж не следила за мной?

— Ну что ты, милый, я своему мужу доверяла… по наивности…

— Поезжай домой, Вика, — выдыхает он глухо, но взгляда не отводит. — Я тоже скоро вернусь, и мы спокойно поговорим.

Ничего ему не отвечаю, поворачиваюсь к подруге.

— Галин, ты сама тут справишься? Я в машине подожду.

— Конечно, лапусь, иди. Я недолго и спущусь, — обхватывает она мое предплечье, делясь поддержкой.

— Спасибо, моя хорошая.

Ставлю чемоданчик, который все время держала в руках, совсем про него забыв. В тишине покидаю гостиную.

— До свидания, — летит мне в спину, когда распахиваю входную дверь.

Оборачиваюсь, не переступив порог.

Азалия стоит посреди прихожей, смотрит на меня прямо. Ни капли вины или стыда на лице. У нее жизнь по-прежнему прекрасна.

Это моя сегодня рухнула.

— До свидания, — отвечаю ей, не выдавая ни одной эмоции. Уже намереваюсь развернуться и уйти из этой мерзкой квартиры, пропахшей чужим развратом и моими разбитыми надеждами, но черт за язык дергает. — Еще один момент, Азалия. Советую не затягивать с посещением гинеколога. Мой у меня на днях одну неприятную инфекцию нашел… лечение прописал…

Дальше не продолжаю. Киваю и ухожу.

Она не дура.

Два плюс два сложить сможет.

ВИКТОРИЯ

Галина выходит из подъезда спустя пятнадцать минут. Чеканным шагом преодолевает несчастных пять метров, рывком откатывает дверь в сторону и с шумным «Хлоп!» ставит чемодан в салон.

— Михалыч, иди-ка, дружочек, выкури на улице сигаретку, нам тут с Викторией Владимировной нужно один важный момент обсудить, — произносит командным голосом, не подразумевающим размышлений или того пуще — отказа.

— Конечно, Галина Михайловна, — тут же кивает мужчина. Отклонившись к пассажирскому сидению, он открывает бардачок и вытягивает оттуда новую пачку. — Покурить — это я с большим удовольствием.

— А вот последнего, будем считать, что я не слышала! — грозит Соболева ему пальцем. — Кури, Леонид, но без удовольствия!

— О, как?!

— А ты думал? — отвечает она строго.

Я даже из пучины кипящей внутри боли выныриваю, чтобы на этих двоих посмотреть. Чудные оба, однако.

— Забыл, что я тебя от этой пакости отучаю?! — приподнимает бровь подруга.

— Да что вы, Галина Михайловна! — вскидывает Михалыч руки вверх. — Помню, конечно. Как такое забудешь?!

— Ладно, иди.

Водитель кивает и шустро покидает салон. Захлопывает за собой дверь и отходит в сторону, практически до следующего подъезда.

— Вика, — обращается Галя ко мне.

Она, наоборот, забирается в карету и, заняв место напротив, обхватывает мои сцепленные в замок ладони своими.

Только в этот момент понимаю, как у меня пальцы заледенели, а саму потряхивает.

— Я домой… — произношу, прочистив горло.

Но Соболева, не дослушав, обрывает.

— Даже не думай, что я тебя туда отпущу!

— Галюнь, я не смогу работать, хорошая моя, — пытаюсь объяснить ей мотив. — В голове будто вата. Никак не осознаю то, что видела…

— А ты не осознавай! — произносит она твердо. — Пусть дерьмо внутри немного уляжется, а мозг я тебе переключить помогу.

Хмыкаю нерадостно.

— Думаешь, у меня получится быть тебе полезной? Да я скорее напортачу.

— Пф-ф-ф… — отмахивается она. — Солнце моё, ты — самый крутой хирург этого города. К тебе из Питера ездят на консультации. Очередь на прием на пару месяцев вперед расписана. Да у тебя не нервы, стальные канаты. Десятичасовые операции выстаиваешь, хоть бы хны! С какого ляда ты напортачишь? Не смеши мои помидорки! Из-за какого-то пиздюка лапки складывать? Да хер на него забей, и дело с концом!

— Смеешься?

— Нет. Говорю, что думаю. Кстати, — резко меняет тему. — Мелкая твоя где?

Моргаю. Соображаю.

— Маришка у бабушки до понедельника.

— Супер!

— С чего вдруг? — настораживаюсь.

Соболевский энтузиазм еще в институте доставлял нам с Иринкой Федоровой кучу проблем. Галюня всегда была горазда на подвиги и на расправу с пиндюками.

В то время всех недостойных она называла именно так, через букву «н» внутри. Не хотела, чтобы бабушка, которая ее с детства воспитывала, ругала за мат и по губам шлепала.

Пиздюками пиздюки стали много позже, когда подруга вышла замуж, а спустя три года развелась.

Возвращаясь со смены на скорой, застукала благоверного на балконе соседки. Тот пытался спуститься со второго этажа, будучи в одних семейниках и носках.

И смех, и грех, и анекдот. В тот вечер муж соседки, дальнобойщик, на сутки раньше срока вернулся из поездки. Виталик спасался бегством от расправы. От медведя, как говорится, ушел, а от лисы нет. Ух, как его тогда Галюня знатно погоняла по кустам роз.

Дело было летом, не жара, пекло. А Виталик даже на развод спустя две недели пришел в одежде с длинным рукавом, царапины прятал.

— Потому что ты тоже, лапа моя, у бабушки будешь! — загадочно улыбается Соболева и следом подмигивает.

Хмыкаю.

— Какая ты бабушка, Галь? У тебя Пашке всего девять.

Имею ввиду ее сынишку.

— Ну, в перспективе, надеюсь, идеальная! — ухмыляется она.

Очень хитро ухмыляется.

Сильно подозрительно.

— Та-а-а-ак… — тяну, предчувствуя, что неугомонная моя дева что-то снова отмочила. — Рассказывай!

И знаете, что самое удивительное?

За нее я в этот момент переживаю больше, чем за себя и свою развалившуюся в дребезги семью. Потому что хорошо знаю подругу. Ради своих — а я на всю тысячу процентов своя, как и она для меня! — она все, что хочешь сделает, даже самую дичайшую дичь.

В том, собственно, и признается.

— Я твоему козлу таблетки дала. Давление действительно высокое, — говорит она хорошую новость. А следом шарашит плохой. — Но на этом не остановилась, Вик.

— Признавайся.

— Я ему «подводную лодку на грунте устроила».

— Галя, нет.

Обхватываю голову руками и тихо стону.

Это тихий ужас.

— Да. Он заслужил, — припечатывает подруга, считая себя абсолютно правой.

— Он нас уроет. Закопает живьем, — говорю ей без преувеличения.

— Пусть сначала в себя придет, — ухмыляется она улыбкой стервы.

— Мочегонное плюс снотворное? Я права?

— Ну еще и магния сульфат… — пожимает дева-воительница плечиками.

— Ма-а-а-а-ать, — тяну, пытаясь не захохотать истерически, — мало того, что он уснет и обоссытся…

— Так еще и обосрется, — добавляет она. — Я в вену укол делала. Для надежности.

— Это пипец!

— Его малолетней ссыкухе точно. Она ж без противогаза.

— После такого матрас менять.

— Я вангую, что и кровать тоже.

Переглядываемся.

— А если он на нас заявит в комиссию? — все же срываюсь на ржач.