Развод в 45. Богатые тоже платят (СИ) - Беж Рина - Страница 14

— Ну, скажи?

— Всё просто. Я обнаружила, что люблю себя сильнее, чем тебя.

— Вот как?

— Да. И это правильно. Так и должно быть. Нельзя растворяться в другом человеке, потому что тому это не нужно. Он будет этим лишь пользоваться. И ты, Толя, мной пользовался. Бессовестно. Нагло. Грубо. Непорядочно. Но больше этого не будет.

— Слишком много слов, Вика… — ухмыляется он, — вода, вода, одна вода...

— Ну извини, — усмехаюсь в ответ, — не только тебе одному по ушам нам ездить.

Задел ли он меня своим замечанием?

Нет.

Нисколько.

Я высказала то, что поняла и приняла. Достучаться до него — цели не стояло. Если моему мужу удобнее быть страусом, пусть и дальше им остается. Прячет голову хоть в песок, хоть в задницу другого страуса — без разницы.

Вновь разворачиваюсь, чтобы возобновить подъем по лестнице. В спальню к Ришке. Уверена, моя эмоциональная девочка сейчас горько плачет. И боюсь, что не ошибусь, если предположу, что и Ланка тоже. Одна еще подросток, вторая — беременяшка. Обе эмоционально нестабильные и очень ранимые.

Но Бардин снова не отпускает, затягивая в разговор.

— Я не уйду сегодня из дома, — летит в спину его очередное заявление. — Останусь ночевать здесь. Ясно?

Напугал ежа голой жопой.

— Хозяин-барин, — пожимаю плечами. — Бросаться на шею и кричать «Ура!», уж извини, не стану. Как и сочувствовать твоему горю.

— Горю? Ты о чем? — улавливаю недоумение и не сдерживаю ехидства.

— Ну кто ж знает, чего ты свою любимку вдруг сегодня ночью игнорируешь? Вдруг на каждый день мужской силы уже не хватает?!

Приторно-печально вздыхаю, играя бровями, и теперь точно ухожу.

— Да ты вообще что ли?!

Бардин разоряется непечатными фразами, но я пропускаю их мимо ушей. Пусть повоняет немного или много, ему в любом случае полезно.

А мне уже все равно.

— Мама, и что теперь будет? — своих девчонок нахожу в спальне Ришки.

Как и предполагала, обе в слезах. Сидят в обнимку, и кто кого успокаивает — тот еще вопрос.

— Развод, девочки, будет, — не скрываю от них очевидного.

— Но как же так?

— А другого выхода нет?

Перебивают они друг друга.

На лицах обеих я вижу отражение собственных эмоций, что преследуют меня вот уже несколько дней — неверие, страх, беспомощность, разочарование.

Но помочь тем, на что они пусть и молчат, но глубоко внутри рассчитывают, я не могу. Потому отвечаю твердо:

— Для меня — точно нет. Я вторых шансов предателям не даю.

— А для нас? — спрашивает Марина. — Есть другой выход?

Подсаживаюсь к младшенькой, обнимаю ее одной рукой, а вторую протягиваю старшенькой.

— Так это ж не вы, дочь, разводитесь. Не ты, ни Лана, а я. Вас отец как любил, так и будет любить дальше. Тут все остается неизменным.

— Но он… он уйдет? Он нас бросит?

Снова пожимаю плечами.

Последнее время я часто так делаю. У меня на столько вопросов нет ответов, будто я не взрослая тётя, а маленькая испуганная девочка. Потерянная и дезориентированная.

Только это не так. Я взрослая. И я непременно со всем разберусь.

— Он не хочет уходить, Риша, — отвечаю в итоге, как есть, — но… мне некомфортно с ним жить под одной крышей. Тем более, если он когда-нибудь решит привести в этот дом свою любимку.

— Её? Сюда?

— Зачем, мама?

Восклицают обе девочки одновременно.

— Может, чтобы с вами познакомить. Может, чтобы тут жить вместе с ней. Это лишь предположение.

— Какой ужас! Я сойду с ума! — восклицает Света, обнимая свой заметно округлившийся животик.

— И я тоже! — вторит ей Риша.

«Как я вас понимаю, золотки!» — отвечаю им мысленно, а вслух говорю иное.

— Знаете, что я думаю, мои хорошие?

— Что? — устремляют на меня так похожие на отцовские глаза.

— Что ваш папа сделал одну очень правильную вещь.

— Какую именно?

— Ту, когда купил путевки на море. Их нужно использовать, девочки. Непременно. Нечего вам в таких условиях пребывать. Послезавтра вы летите отдыхать.

— А ты и папа с нами?

— Нет, мои солнышки. У нас с вашим отцом будут в городе дела. Я, пожалуй, вас с бабулей и дедулей отправлю, если, конечно, Егор не захочет лететь с вами, — имею ввиду мужа старшей дочери. — В общем, завтра уточним все детали и свяжемся с туроператором.

— То есть ты не передумаешь?

Понимаю, что вопрос касается не отдыха, а больной темы развода, и тут остаюсь непреклонна.

— Нет. Не передумаю.

ВИКТОРИЯ

— Пинцет… зажим… так, руку чуть в сторону сдвинь, ага, верно… держи… вот так хорошо… теперь здесь фиксируй… правильно… теперь ниже… хорошо… следующий… видишь разницу?.. Отлично… еще зажим… Маша, подготовь нить… Нет, не мне, дай Дмитрию.

— Виктория Владимировна?

Лазарев пару бесконечно долгих секунд сверлит меня напряженным взглядом. Встречаю его прямо и веду подбородком в сторону пациента.

— Давай-давай, Дим, я в тебя верю. Заканчивай сам, я проконтролирую, — поднимаю руки и отступаю в сторону, чтобы ассистент смог наложить последние швы.

Он на миг прикрывает глаза, собирая нервы в кучку, и согласно кивает:

— Конечно, босс.

Вот язва! Но я не возмущаюсь.

Наоборот, прячу под маской улыбку.

Два месяца назад у больного разошелся шов, который накладывал Лазарев. Как следствие, воспаление, нагноение, температура. Больной накатал жалобу и поднял такой хай, что вся клиника пару недель на ушах стояла. Была сформирована специальная комиссия, Димку отстранили от работы до выяснения.

А после проведения внутреннего расследования выяснилось, что больной сам был халатен и ни в какую не соблюдал предписания. Дело закрыли, Лазарева вернули.

Но все мы люди. Вот у Димки и сдали нервы. Толковый парень, но после той встряски наложение швов для него, как личный рубикон, который он никак не может преодолеть.

— Спасибо, Виктория Владимировна, — произносит он спустя полчаса, когда мы покидаем операционную.

— Тебе спасибо, Дмитрий Владленович, — подмигиваю, стаскивая перчатки. Выкидываю их в мусорное ведро и направляюсь к умывальнику. — Хорошо поработали, да?

— Хорошо, да, — признает Лазарев, а после понижает голос, будто секретом делится, и смешно закатывает глаза, — но я не просто шил, а штопал самого губернатора… Кому скажи — не поверят.

— Ой да ладно тебе, — смеюсь негромко. — Орлов — такой же человек, как и все мы. А ты, как врач, был на высоте.

Вытащив сразу несколько бумажных полотенец, вытираю руки. Еще несколько подаю ему. И напарываюсь на серьезный взгляд.

— Всё благодаря вам, Виктория Владимировна, — произносит он твердо.

— Нет, Дим. Благодаря себе, — поправляю его и, похлопав в жесте поддержки по плечу, выхожу в коридор к родным Орлова, которые ждут новостей.

Спустя полтора часа, закончив с бумагами и отчитавшись Догилеву, покидаю клинику. Свобода. Пока иду до машины, набираю номер старшей дочери.

— Как ты, родное сердце? — интересуюсь, стоит ей принять звонок.

— Я нормально, мамуль. Хотя так и не могу до конца поверить в происходящее, — отвечает она, не скрывая печали в голосе. — Лучше скажи: как ты?

— Держусь, Лан. Что еще остается?

— Мне так тебя жалко, мамочка, — всхлипывает она, не сдержавшись. — И себя с Ришкой тоже жалко.

— Эй, — зову, добавляя в голос энтузиазма. — Перестань киснуть, Светулёчек. Что не делается — всё к лучшему. Я даже рада, что узнала правду, хоть и горькую.

— Уверена?

— Абсолютно. Поверь, дочь, быть слепой и рогатой — малоприятное состояние, скажу тебе. Тем более, это не вчера произошло.

— Д-давно, да?

Судя по заиканию, Ланка этого не ожидала.

— Полгода назад, как минимум, — делюсь правдой со старшенькой, чтобы в ее умной головке не возникало сомнений, что что-то сможет заставить меня передумать с разводом.

— Какой кошмар!

— Согласна. С другой стороны, дочь, всё, что не убивает, делает нас сильнее, — заявляю бодро.