Оборотень по объявлению. Зверь без сердца - Буланова Наталья Александровна - Страница 10

Выглядит он не просто уставшим, а изможденным, выпотрошенным. Словно та разрушительная ярость в кабинете, тот ураган, что крушил мебель, и эта бешеная исцеляющая пробежка выжгли его изнутри дотла.

Но он не спит. Нет, так не дышат во сне – с таким напряжением в каждой прожилке на шее, с таким глухим, прерывистым звуком, вырывающимся из груди. Это просто невозможно.

Я медленно поднимаюсь на ноги, замирая на вдохе. Воздух в спальне густой, насыщенный электричеством опасности и его запахом – теперь уже не лесным, а скорее грозовым, озоновым, с горьковатой ноткой перегретого металла. Я не знаю, чего ждать дальше. Повернется, и в его глазах снова будут два синих безумных солнца? Или…

С ума сойти. Оборотень.

Надо убираться отсюда. Сейчас, сию секунду. Потом, в безопасности, можно будет рвать на себе волосы и переваривать увиденное.

Я пячусь к двери, ведущей в гостиную, не сводя с него глаз. И вдруг Александр издает тот самый звук – низкий, глубокий, идущий из самой грудной клетки рык. Он не громкий, но от него вибрирует воздух, и меня снова парализует на месте.

Я прекрасно помню размеры зверя – с небольшого коня, с лопатками, что ходили подо мной мощными волнами. То, что он при желании переломит меня одним щелчком челюстей, не оставляет сомнений. Поэтому я застываю, врастая в пол ногами.

Стараюсь не смотреть ниже его пояса, переводя взгляд выше – на стрелу позвоночника, утопающую в рельефных мышцах спины, на широкие, могущие снести дверь плечи, на бугры бицепсов.

Боже правый! Такие мужчины и правда существуют? Я всегда думала, что это грим, фотошоп и стероиды.

«Нет, не мужчины – оборотни!» – сурово поправляю себя, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

И снова, крадучись, отступаю на шаг.

– Р-р-р-р… – Рык повторяется, на этот раз отдаваясь глухим эхом в моей собственной груди.

Я вздрагиваю.

– Я стою. Стою, – шепчу я.

Кому? Себе, чтобы не расплакаться от переизбытка чувств? Или ему – этому голому, рычащему хищнику на кровати? Не знаю.

Я вообще ничего не понимаю. Еще вчера моей главной проблемой был тухлый стейк и шеф-самодур. Даже назойливый сталкер казался мелкой неприятностью по сравнению с тем, что сейчас разворачивается в спальне непонятного мужчины… существа… альфы.

«Глава» – всплывает обращение людей Александра к нему. Значит, он правда их лидер. Их альфа. А они – стая? Тоже оборотни?

Его… эм-м-м… неприкрытость смущает меня не меньше, чем клыки и когти. Оборотень или нет, но приличия ведь никто не отменял!

Рядом, на спинке кресла, висит его темно-синяя рубашка. Пахнет им – тем самым озоном и дорогим стиральным порошком. Я не дыша сдергиваю ее и, подкравшись, набрасываю на его поясницу. Ткань ложится мягко, и он даже не вздрагивает, лишь мышцы на спине чуть играют под кожей. Словно он только этого и ждал.

Или он и правда заснул?

Ободренная, я делаю еще шаг назад, к свободе.

– Гр-р-р…

Рык повторяется – уже не яростный, а скорее ворчливый, недовольный, как у огромного пса, которому не дают спать.

Я собираю всю свою смелость, всю выдержку, воспитанную годами готовки из объедков, уходом за братьями и сестрами, и угождения капризным гостям.

– Ладно, мистер оборотень, – выдыхаю я, и мой голос звучит хрипло от напряжения, – что дальше?

В ответ он молча, с невероятной грацией для такого крупного тела переворачивается на спину и раскидывает руки – те самые, что только что были лапами с когтями, – в стороны, обнажая еще более мощные мышцы груди. Черты его лица, резкие и властные, кажутся на подушке еще более выразительными.

И тут я чувствую запах, снова. Он плывет от Александра волнами, пьянит и дразнит аппетит, словно только что приготовленная лазанья.

Тот самый запах свежести и опасности – леса после грозы. Он окутывает меня, пробуждает предвкушение удовольствия, которого и быть-то не может.

Этот аромат бьет прямиком в мозг, вызывая глупое, иррациональное чувство дежавю. Словно я знала его всегда. Словно он пахнет домом. Таким, каким он должен быть: не тесной квартирой с вечно голодными братьями и сестрами, а чем-то большим, надежным, диким и безопасным одновременно.

Это похоже на вкус из детства, который навсегда закрепляется в мозгу с чем-то позитивным. Как макароны с сахаром. Как звук шуршащих в руках родителей купюр, означающих зарплату и леденец на палочке для каждого из детей.

Вопреки здравому смыслу, мое тело откликается волной мурашек. Предательское тепло разливается внизу живота.

«Он же монстр! Он только что был волком! Он похитил тебя!» – кричит внутренний голос.

«Но он спас от Никиты. И не тронул, когда мог», – шепчет другой, тихий и непрошеный.

«Он шмякнул тебя об асфальт!»

«Там расстояние-то было с палец!»

Я встряхиваю головой, сбрасывая наваждение, прекращая этот сумасшедший внутренний диалог.

Я словно под действием чего-то иррационального, но очень сильного. И только когда я с силой прикусываю нижнюю губу и чувствую боль, она возвращает мне ясность сознания.

Бежать!

Прямо сейчас. Пока он не открыл глаза. Пока этот дурман не затянул меня окончательно.

– Есть, – хрипло издает Александр.

То ли просьба, то ли приказ – непонятно.

Я ожидала от него чего угодно, но только не просьбы его покормить.

Меня словно отбрасывает резким толчком в прошлое, в прокуренную кухню нашего хрущевского детства. В замочной скважине с сухим скрежетом проворачивается ключ, и по глухому уверенному хлопку двери я безошибочно узнаю – с завода пришел отец. Воздух сразу наполняется запахом машинного масла, металлической стружки и усталости.

– Есть! – гремит голос бати с порога. – Голоден как зверь, быка бы съел.

Мама приходила со смены после десяти вечера, поэтому дома были только мы с братьями и сестрами. Ну и, конечно, приготовленный мной ужин.

Младшие тут же начинали накрывать папе на стол, а я – накладывать в тарелку второе. Что-то сытное, недорогое, но приготовленное с душой.

Мы все уже поели, но все равно составляли компанию папе – он так любил. Говорил, что хочет посидеть с детьми, но для нас это было целое испытание.

Все потому, что он сначала молча с аппетитом ел, набросившись на еду, громко чавкая и задумчиво хрустя хлебной корочкой. Потом с противным скрипом ножек по старому паркету отодвигал табурет, внимательно смотрел каждому в глаза и говорил: «А теперь по старшинству рассказывайте о своих успехах».

Я ненавидела этот момент. Это томительное ожидание, пока мы перейдем к последней в очереди – ко мне.

Отец всегда подчеркивал недостатки. Если я получала в школе пять пятерок и одну тройку, он десять минут отчитывал меня за эту тройку, слюнявя палец, перелистывая дневник и ворча, что мне светит только карьера дворника.

Брр! До сих пор мурашки по коже бегут от этих воспоминаний.

И сейчас это хриплое «есть» прозвучало для моего слуха точь-в-точь как тот зов из прошлого – «иди и накрывай на стол». Оно вызвало во мне тот же самый, выдрессированный годами рефлекс – броситься выполнять. И тот же самый, выстраданный потом и слезами протест.

Я уехала оттуда, убежала прочь. И последнее, чего я ожидаю от дикого полуголого оборотня, едва прикрытого в пикантных местах рубашкой, – это что он захочет, чтобы я его накормила.

Еще секунду назад я металась между ужасом и странным предательским влечением, а сейчас застываю в полном ступоре.

Особенно смущает то, что он не открывает глаз, а его грудь, до этого ходившая ходуном, поднимается равномернее и медленнее. Кулаки так плотно сжаты, что вены все вздулись. Тени усталости кругами залегли под глазами. Я помню у себя такие же, когда училась и разрывалась между делами по дому, парами и уроками младших.

Меня колет непрошеный острый укол жалости.

Александр выглядит измотанным, обессиленным до предела и от этого чуть менее опасным. Я даже не отваживаюсь переспросить про эту странную команду «есть», почувствовав в ней какой-то звериный голод, потребность.