Израненные альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор - Страница 10

Храп. Кто-то храпит.

Осознание того, что я не одна, заставляет меня открыть глаза, несмотря на протест каждого нервного окончания в моем теле. Свет бьет меня словно пощечина, и я тут же зажмуриваюсь снова, издав слабый стон.

Блять. Что вчера произошло?

Ах да. Единственный раз, когда мне бы пригодился один из тех эпизодов диссоциации, что преследовали меня с детства, я осталась некстати в ясном сознании, поэтому взяла дело — и, надо признать, неприличное количество водки — в свои руки.

Я пытаюсь собрать воедино воспоминания, но они фрагментарны, растворяются как дым, стоит мне попытаться ухватить их. Вдобавок ко всему, я с трудом помню что-либо, что было после моих попыток забыться, но то, что толкнуло меня к этому, я помню с кристальной ясностью.

Азраэль.

Гребаный Принц Сурхиира. Не просто какой-то перебежчик из вражеской нации, а самая настоящая королевская особа. Тяжесть этого обмана снова обрушивается на меня, и на мгновение я благодарна похмелью — по крайней мере, оно дает другой вид боли, на котором можно сосредоточиться.

Собравшись с духом, я открываю глаза снова, на этот раз медленнее. Комната выплывает из тумана — гостевая комната Гео с её плюшевыми постельными принадлежностями и безвкусным декором. Но мое внимание захватывает коллекция тел, разбросанных по комнате.

Рыцарь здесь, конечно же; он сидит у стены, ближайшей к кровати. Его голубые глаза открываются в тот же момент, как я шевелюсь, давая понять, что он на самом деле вовсе не спал. Просто наблюдал. Ждал. Железная маска скрывает выражение его лица, но в его позе есть мягкость, которую я научилась распознавать как заботу.

Но Рыцарь — не единственный страж, несущий вахту.

Ворон обмяк в кресле рядом с кроватью; голова склонена под углом, который определенно обеспечит ему затекшую шею. Кто-то накинул на него одеяло, хотя оно сползло наполовину на пол. Золотистые волосы падают на лицо, и в его сне есть что-то обезоруживающе уязвимое. Никакой кокетливой развязности или шарма, которые он носит как броню, когда бодрствует.

А рядом с креслом, растянувшись на полу спиной к стене и вытянув ноги перед собой, находится Гео. Источник храпа. Он массивен даже в покое; одна рука всё еще свободно сжимает то, что выглядит как рукоять пистолета. Готов к действию даже во сне. Его лицо расслаблено, обычные жесткие линии разгладились, делая его почти доступным.

Мой взгляд наконец опускается к изножью кровати, где свернулся калачиком, как гигантский кот, Николай. Он весь подобрался, колени подтянуты к груди, одна рука подложена под подбородок. Это такой контраст с его поведением наяву, что мне приходится моргнуть, чтобы убедиться, что у меня не галлюцинации.

Они все остались.

Они все присматривали за мной.

Я не привыкла, чтобы кто-то заботился обо мне, когда Азраэля нет рядом, — не с тех пор, как умерла мама. Даже с отцом и всеми людьми, которым он платил за уход за мной, всегда происходила сделка.

Защита в обмен на послушание.

Забота в обмен на покорность.

Здесь всё иначе.

Я не могу точно сказать почему, и эта неопределенность заставляет кожу покалывать. Я никогда не любила альф. Ненавидела их, на самом деле, но я умею их читать. И еще лучше умею ими управлять. Когда кто-то держит ключи от твоей судьбы и жизни в своих руках просто в силу своей природы, ты учишься понимать, что им движет, чего избегать, чтобы не вызвать его ярость, и на какие кнопки нажимать, чтобы получить снисхождение. Это выживание. Так было всегда.

До Азраэля.

До этих альф, которые не хотят ничего из того, чего хотят все остальные альфы. Или, по крайней мере, они не хотят этого настолько сильно, чтобы брать силой. А это значит, что я нихрена не знаю, как с ними обращаться.

По крайней мере, с Рыцарем я начинаю немного понимать. Остальные остаются загадкой, и если чему-то жизнь птички в золотой клетке в Райнмихе меня и научила, так это тому, что любопытство опасно.

Попытка сесть оказывается критической ошибкой. В тот момент, когда я отрываю голову от подушки, комната пугающе кружится, и желудок делает кульбит в знак протеста. Я издаю тихий, жалкий звук, от которого обычно сгорела бы со стыда, но достоинство сейчас кажется далекой проблемой.

Рыцарь дергается, чтобы встать, издавая тихий, тревожный рык. Звук вырывает Ворона из дремоты; его глаза распахиваются с ясностью, говорящей о том, что он тоже спал неглубоко.

— Ах, богиня, ты проснулась, — бормочет Ворон голосом, полным облегчения. Он выпрямляется в кресле, слегка морщась, когда шея протестует против движения.

— Сколько я спала? — хриплю я; голос звучит так, будто я полоскала горло гравием.

Ворон потягивается.

— Двенадцать часов, плюс-минус.

— Двенадцать… — стону я, падая обратно на подушку. — Боги.

От этого звука единственный глаз Гео распахивается с бдительностью того, кто привык просыпаться от опасности. Он мгновенно фокусируется на мне, затем хмыкает, убирая руку с оружия, которое сжимал во сне.

— Спящая красавица проснулась, — бормочет он хриплым спросонья голосом. Его взгляд скользит к Николаю, который остается единственным всё еще без сознания в ногах моей кровати. — Удивлен, что ты вообще в вертикальном положении после вчерашнего.

— Скорее под прямым углом, — говорю я, наклоняясь вперед. — Что случилось вчера ночью? Я мало что помню после…

После того, как узнала правду об Азраэле. После того, как почувствовала, что землю снова выбили у меня из-под ног.

Уголок рта Гео дергается вверх.

— Уверен, что не помнишь. Ты влила в себя достаточно бухла, — он шевелится, разминая свое массивное тело. — Но вот краткий пересказ. Ты была на моем пилоне, трясла своей…

Он обрывает фразу со свистящим звуком, когда локоть Ворона встречается с его ребрами.

— Я рад, что ты проснулась, — гладко говорит Ворон, игнорируя испепеляющий взгляд Гео. — Ты голодна? Я мог бы приказать принести что-нибудь.

Простое упоминание еды вызывает в моем желудке бурный бунт.

— Пожалуйста, не говори о еде, — я едва не давлюсь рвотным позывом, прижимая руку ко рту.

Ворон сочувственно кривится и подходит, протягивая руку, чтобы убрать прядь волос с моего лица. Его пальцы задерживаются, ощупывая мой лоб с удивительной нежностью.

Меня поражает осознание того, что я должна была бы ощетиниться от непрошеного прикосновения альфы. Любого альфы, кроме Азраэля. Эту реакцию я взращивала годами, пока со мной обращались как с собственностью, вещью, которую можно трогать и передавать по кругу. И всё же с Вороном прикосновение не вызывает у меня желания огрызнуться. Оно ощущается… странно приемлемым. Даже приятным.

И у меня складывается отчетливое впечатление, что, несмотря на то что я была пьяна в стельку прошлой ночью, никто из этих альф на самом деле не прикасался ко мне неподобающим образом. Рыцарь бы этого не допустил, конечно — единственное, что я полностью понимаю в нем, так это то, что его защитные инстинкты непоколебимы, когда дело касается меня, — но у меня чувство, что они даже не пытались.

Это… ново для альф. И по-своему пугающе. Потому что это значит, что я начинаю им доверять, а доверие всегда вело только к боли.

— Я сварганю одну из своих похмельных бомб, — заявляет Гео, поднимаясь на ноги с удивительной ловкостью для такого громилы, как он.

— Что такое похмельная бомба? — спрашиваю я настороженно. — Звучит отвратительно.

Ухмылка Ворона не внушает уверенности.

— О, так и есть. Но работает как по волшебству.

— Мне нужен душ, — бормочу я, чувствуя себя грязной и растрепанной. Мысль о том, чтобы постоять под горячей водой — едва ли не единственная привлекательная вещь в моей вселенной прямо сейчас.

— Ванная вся твоя, — говорит Ворон, указывая на дверь в смежную комнату. — Не торопись.

Я киваю, слегка касаясь кончиками пальцев широкого плеча Рыцаря, проходя мимо него в ванную. Я стараюсь не двигаться слишком быстро. Ноги дрожат, как у новорожденного жеребенка, но мне удается добраться до ванной без посторонней помощи.