Парторг 3 (СИ) - Риддер Аристарх - Страница 20

— Или, — усмехнулся я, понимая его опасения. — Все восстанавливаются в правах полностью и тут же мобилизуются на трудовой фронт. Сто процентов остаются в нашем распоряжении, работать будут здесь же. Ты давай срочно займись организацией своего отделения почты. Письма от нас должны уходить оперативно, без задержек. И получать их надо будет тоже быстро, мухой. А еще я думаю, будут нашим товарищам приходить посылки из дома. Надо это все правильно организовать.

— Так это же хорошо, это замечательно! — радостно ответил Коняев, его глаза заблестели. — Наши уральские ребята мне давно говорят, почему у нас такого нет, как на других стройках. А я им отвечаю, подождите, мол, нечего других травить раньше времени. А теперь можно и свою почту делать, по-человечески. А у меня вот такой вопрос, Георгий Васильевич, важный. А семьи нам можно сюда привозить теперь?

— Можно, конечно, — кивнул я. — Только где ты народ селить будешь? Палаток-то нам не хватает катастрофически.

— Поселю, товарищ Хабаров, обязательно поселю, — улыбнулся Степан Алексеевич загадочно, с хитринкой. — Я место знаю одно, где палатками разжиться можно в большом количестве. Причем совершенно законно.

— Не понял? Это как так? — от удивления у меня, наверное, начали, по ощущениям, выкатываться глаза. — Какое место?

— Так у нас есть фронтовики, демобилизованные по ранению, как и я сам. Нам же передвижения по округе никто не может запретить, мы свободные люди.

— Конечно, не может, — согласился я, ожидая продолжения этой интересной истории.

— Я был сапером в армии, а потом какое-то время к трофейщикам был прикомандирован, — начал рассказывать Коняев, усаживаясь на скамейку у входа в палатку и закуривая. — Вот ко мне позавчера уже поздно вечером, темно совсем было, одна бабенка притащила своего мальца. Сама рыдает в голос, убивается. А у того сопатка еще кровит. И жалуется мне: ирод этот, это она про мальца своего, смерти моей желает, совсем от рук отбился. Притащил вот это домой и говорит, завтра рано утром пойду на рынок продавать.

Степан Алексеевич встал, затушил папиросу и пригласил меня в палатку.

— Вот, смотрите сами, Георгий Васильевич.

Коняев показал мне стоящий в углу штабной палатки брезентовый серо-зелёный мешок с круглым пришитым дном и шнуром-утяжкой. Его высота была явно меньше метра, а диаметр сантиметров тридцать. Типичная немецкая упаковка.

— И где он его взял, украл со склада военного? — резонно предположил я, беря мешок в руки и разглядывая его.

— Я тоже так сразу подумал, хотел даже в комендатуру сдать пацана, — признался Коняев. — А он мне говорит: нет, дядя Степа, не украл, сам нашел в поле. Но где именно не скажу никому, это, говорит, моя находка законная. Я хочу их продать или на хлеб с мамкой поменять, нам есть нечего.

— Это что получается, он где-то немецкий склад заброшенный нашел? — предположил я, начиная понимать к чему все идет.

— Вот и я так же подумал точно и говорю ему строго: я тебе и мамке твоей хлеба дам, сколько надо, не помрете, — продолжал Коняев свой рассказ с увлечением. — Только покажи мне это место, очень надо. А он мне в ответ говорит: я не один там был, а с другом своим Ванькой. И у нас не только мамки есть голодные, но и братья младшие, и сестры, и бабка старая совсем. Короче, мы сторговались с ним. И они мне показали балку здесь километров пять на запад от лагеря. Там немецкий транспортник большой упал зимой. Но очень интересно все было. Его зенитки подбили, но летчик хотел, видать, на вынужденную посадку приземлиться, не хотел погибать. И что-то типа бомболюка, видать, открыл специально, чтобы облегчиться и высоту набрать. Ну и вывалил весь свой груз прямо точненько в эту самую балку глубокую. А сам самолет приземлился примерно в полукилометре оттуда и сразу взорвался, летчика конечно разорвало. Зимой туда никто не совался в ту балку, опасно было. А сейчас балка и все окрестности успели зарасти травой высокой. Чего эти чертенята туда полезли не понятно.

— И много там этого добра оказалось? — спросил я с нарастающим интересом, прикидывая, что и как мне надо срочно делать.

— Достаточно, Георгий Васильевич, очень даже достаточно, — ответил Коняев с довольным видом победителя. — Мы два наших «Студебеккера» под самую завязку нагрузили вчера. Кое-что, конечно, повреждено при падении, намокло в частности от дождей. Но все это можно спокойно отремонтировать и хорошо просушить на солнце.

— А вы все оттуда собрали подчистую?

— Куда там, Георгий Васильевич! — махнул рукой Коняев с сожалением. — Только то, что никаких опасений не вызывало у меня. Там в высокой траве могут быть мины противопехотные, немцы их много ставили. Я приказал ребятам категорически не рисковать жизнью. Люди дороже любых палаток, даже самых хороших.

— Правильно сделал, молодец, — одобрил я его разумное решение. — Сейчас грузи этот мешок в какую-нибудь свободную машину и езжай срочно к Виктору Семёновичу Андрееву. Всё ему подробно расскажешь и записку мою обязательно передашь в руки.

Я взял лист бумаги и написал, что прошу эти находки оставить нам для нужд треста. Мы сможем развернуть полноценный большой палаточный лагерь из зимних немецких палаток, в котором можно нашим людям будет более-менее комфортно зимовать. Это позволит нам в восстановленном и построенном каменном жилье резко уменьшить долю того, что нам должно будет доставаться по праву строителей.

— Охрану вокруг машин с грузом выставил? — спросил я, складывая записку и запечатывая конверт.

— Выставил надежную и в поле тоже, — кивнул Коняев. — Ребят наших проверенных поставил.

— Молодец, Степан Алексеевич, езжай быстрее.

Коняев уехал на машине, а я пошел смотреть машины, груженые находками. Охраняли их наши ребята-комсомольцы, человек десять молодых парней. Ими командовал знакомый мне Саша Ковалев.

— Здравствуй, Александр, как дела?

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — бодро откликнулся он, вытягиваясь в струнку. — Все в порядке, караулим.

— Вы случайно не посчитали примерно, сколько тут добра привезли?

— Посчитали, Георгий Васильевич, как же не посчитать, — Саша достал из кармана измятый листок с записями. — Полных комплектов палаток около пятисот штук точно. Но самое главное и интересное, мы там мешок брезентовый с документами немецкими нашли. По бумагам выходит, в самолете везли зимние палатки армейские со всем положенным оборудованием почти на десять тысяч человек. Представляете, целая дивизия!

Я даже присвистнул от такого удивления. Если все это богатство собрать из балки, да разрешат нам оставить для своих нужд, это будет просто настоящее чудо. Не надо будет основательно заморачиваться сложным строительством временного жилья для себя и для семей.

— Степан Алексеевич сейчас поехал докладывать товарищу Андрееву, — сообщил я Саше. — Я попросил в записке это всё нам оставить для лагеря.

С трофейными немецкими палатками многим нашим фронтовикам уже приходилось сталкиваться за время войны. Их достаточно много захватывали во время зимнего наступления под Москвой в сорок первом. И особенно много этой зимой, когда гнали фрицев из-под Сталинграда и с Северного Кавказа. Их, конечно, использовали вполне практично и совершенно без брезгливости. Особенно активно прошлой суровой зимой, когда была острая нехватка своих отечественных палаток.

Но немецкие палатки у нас в армии особо не любили и не ценили. Они были тяжелыми, долго и сложно ставились, плохо без печек держали драгоценное тепло и очень сильно намокали под дождем. Наши советские палатки однозначно были намного лучше, хотя бы потому, что были изготовлены с более плотной и качественной тканью. Когда немецкие палатки захватывали трофейные команды, то толком даже не учитывали особо их количество. Они шли как полезный, но однозначно вспомогательный и малозначимый трофей. Так что я почти не сомневался, что эта наша находка останется у нас в распоряжении. Поэтому и не поехал с докладом сам лично, а вполне доверился Коняеву и поручил это ему.