Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 9

Она взяла меня за руку.

— Не завалишь, Воронов. Ты ведь знаешь химию лучше, чем они знают содержимое своих бород. Ты дал им линейку вместо пальца. У них нет шансов сделать плохо.

— Твои бы слова да Богу в уши. Ну, или Менделееву, — пробормотал я.

— Кому? — переспросила она.

— Да так, одному толковому химику. Потом расскажу. Пора.

Я шагнул вперед, поднимая руку. Гул в цехе стих. Все замерли. Десятки глаз смотрели на меня — кто с надеждой, кто с недоверием, кто со страхом.

— Начинаем! — скомандовал я. — Огонь! Дутье на полную!

Загудели меха — теперь уже с приводом от паровой машины через кривошипно-шатунный механизм, ровным и мощным. Пламя в горне взревело, меняя цвет с красного на ослепительно-белый.

Началось таинство. Только теперь это была не магия, а строгий технологический процесс.

Раевский стоял с часами, отсчитывая минуты. Архип следил за цветом пламени через закопченное стекло. Илья Кузьмич тыкал пальцем в журнал, сверяя вес добавок.

— Флюс! — крикнул Архип.

— Есть флюс! — отозвался подручный, высыпая точно отмеренную порцию извести.

— Марганец!

— Пошел марганец!

Я ходил между горнами с пирометром, проверяя температуру.

— Горн номер три — недогрев! Добавить тягу!

— Есть добавить!

Это была симфония. Жесткая, индустриальная симфония огня и металла.

Когда пришло время разливки, напряжение достигло пика. Архип клещами вытащил первый тигель. Жидкий металл в нем сиял, как маленькое солнце. Он не плескался, не «кипел» пузырями газа — он был спокоен и плотен. «Успокоенная» сталь.

Струя металла полилась в изложницу. Ровная и густая.

— Остывать, — выдохнул я, когда последний тигель был опустошен. — Медленно. В золу.

Вечер того же дня.

Я сидел в кабинете управляющего (бывшем кабинете проворовавшегося приказчика, которого Демидов таки выгнал взашей), тупо глядя на карту Урала. Сил не было даже радоваться. Плавка прошла идеально. Образцы, которые Раевский уже успел проверить на твердость и излом, показали качество, о котором Демидовские заводы не могли и мечтать. Это была победа. Чистая, безоговорочная победа науки над шаманством.

Но меня грызла другая мысль.

Демидовские заводы — это, конечно, хорошо. Это ресурсы, это мощности. Но это и время. Чудовищное количество времени. Я провел здесь хрен знает сколько времени, выстраивая то, что должно работать само. А заводов у Демидова — как блох на барбоске. Невьянск, Тагил, Выйский, Лайский… Если я буду лично налаживать каждый, меня надолго не хватит. Я сдохну от истощения, или Аня меня пристрелит за то, что я помолвлен с домной, а не с ней.

Мне нужны люди. «Комиссары прогресса». Те, кого можно оставить здесь, чтобы они держали этот курс, пока я буду двигаться дальше. Архип — гений, но он один. Раевский — химик, но не администратор. Мне нужны инженеры. Местные. Те, кто знает эту землю, этих людей, но у кого мозги не заплыли жиром традиций.

И тут меня словно током ударило.

Я вспомнил.

Память из будущего, мой личный архив из прочитанных книг и статей, подкинула фамилию. Тагил. Выйский завод. Механики. Самоучки, которые построят паровую машину тогда, когда вся Россия еще ездила на телегах.

Отец и сын.

Я резко выпрямился, опрокинув стул.

— Фома! — гаркнул я так, что в коридоре что-то упало.

Через минуту он появился в дверях.

— Тут я, Андрей Петрович. Чай не на пожаре.

— Хуже, Фома. Хуже! Дело есть о государственном значении.

Я схватил лист бумаги, перо скрипнуло, оставляя быстрые, размашистые строки. Это был не приказ. Это была охранная грамота и ультиматум в одном флаконе, скрепленная той самой печатью с вороном, которую мне дал Великий Князь, и припиской «Именем Его Высочества» (ну, почти). А еще — мандат от Демидова, который я выбил у него неделю назад: «Оказывать полное содействие».

— Бери «Ерофеича», — сказал я, сворачивая лист. — Дуй в Нижний Тагил. На Выйский завод.

— Опять в грязь? — тоскливо спросил Фома. — Мы ж только гусеницы почистили.

— В грязь, в снег, хоть в преисподнюю! — я сунул ему бумагу в руку. — Найди мне там двух людей. Крепостные они демидовские, при заводе состоят.

— Кого искать-то? Беглых? Воров?

— Гениев, Фома. Гениев. Фамилия — Черепановы. Ефим — отец, и Мирон — сын. Малой совсем, но башковитый.

Ожидание было похоже на зубную боль. Тупую и ноющую, от которой никуда не деться. Я мерил шагами двор Невьянского завода, ловя на себе косые взгляды местных, которые все еще не могли решить, кто я для них — спаситель или Антихрист в инженерном мундире.

Илья Кузьмич курил свою трубку, сидя на любимом бревне, и поглядывал на ворота. Он не спрашивал, кого я жду. Он просто чувствовал, что грядет что-то, что окончательно перевернет его мир с ног на голову.

— Едут! — крикнул мальчишка с караульной вышки.

Земля дрогнула. Знакомый, родной до скрежета зубовного лязг гусениц и рев парового котла возвестили о возвращении «Ерофеича».

Фома гнал машину так, словно за ним гнались все черти ада. Из трубы валил черный дым, смешиваясь с весенним туманом. Вездеход влетел в ворота, обдав караульных комьями грязи, и резко затормозил, клюнув носом.

На прицепной платформе сидели двое.

Они выглядели… обычными. Простые мужицкие кафтаны, густая борода у одного, второй пацан-подросток. Отец и сын. Ефим и Мирон Черепановы. Крепостные гении, о которых в моем времени писали в учебниках, а сейчас они были просто «смышлеными мужиками» при Выйском заводе.

Они спрыгнули на землю не так, как казаки — лихо и с гиканьем. Они спустились осторожно, деловито, сразу же начав оглядываться.

Я подошел к ним.

— Здравия желаем, мастера, — сказал я, протягивая руку Ефиму. — Андрей Воронов. Рад, что добрались.

Ефим пожал мою руку. Крепко.

— Ефим Черепанов, — представился он просто. — А это сын мой, Мирон. Нас ваш посыльный… гхм… убедительно просил. С грамотой от самого Демидова. Только мы в толк не возьмем, зачем мы здесь? У нас на Выйском дел невпроворот, плотину чиним…

— Плотина подождет, Ефим Алексеевич, да и без вас там справятся, — улыбнулся я. — Они сто лет стояли и еще сто простоят. А мы здесь будем строить то, что побежит быстрее ветра.

Я кивнул на «Ерофеича».

— Нравится зверь?

Мирон поднял на меня глаза.

— Хитро придумано, — сказал он, кивая на гусеницы. — Мы с тятенькой про колеса думали. Паровой дилижанс, чтоб по рельсам бегал. А вы, значит, по грязи решили? Без дороги?

— А где ты в России дороги видел, Мирон? — хмыкнул я. — У нас два состояния: грязь засохла и грязь замерзла. Нам вездеход был нужен.

— Котёл… — Ефим все не мог оторваться от созерцания задней части машины. — Сами клепали?

— Сами. С божьей помощью и такой-то матерью.

— Тяга у него дурная, — заметил старик профессионально. — Жрет много, поди?

— Много. Но тащит за десятерых.

Я жестом пригласил их следовать за мной.

— Пойдемте в контору. Разговор есть. Серьезный.

Мы зашли в бывший кабинет, который теперь превратился в штаб революции. Карты, чертежи, образцы руды на столе. Раевский колдовал с весами в углу.

— Садитесь, — я указал на лавки.

Черепановы сели. Степенно, с достоинством. Они были крепостными, собственностью Демидова, но держались как свободные художники. Талант — это единственная валюта, которую нельзя отнять и которая дает свободу даже в кандалах.

— Слушайте сюда, мужики, — начал я без предисловий. — Я знаю, кто вы. Знаю, что вы паровую машину собираете, когда другие только водку пьют. Знаю, что у вас руки золотые и голова светлая. Поэтому я вас и выдернул.

Ефим нахмурился.

— Мы люди подневольные, Андрей Петрович. Барин приказал — мы приехали. Что делать-то надо? Насос починить? Или машину вашу диковинную смазать?

— Нет, — я покачал головой. — Насосы чинить любой дурак сможет. Я хочу, чтобы вы стали главными механиками.