Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 10

— Чего? — Мирон поперхнулся воздухом. — Выйского завода?

— Всех заводов, — я обвел рукой карту на стене. — Невьянск, Тагил, Выйский, Лайский. Везде, где есть трубы и где Демидов хозяин. Вы будете отвечать за механику. За паровые машины. За станки. За то, чтобы мы перестали жить в прошлом веке.

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло. Ефим смотрел на меня как на умалишенного.

— Андрей Петрович, вы шутите, поди? — осторожно спросил он. — Мы ж мужики. Крепостные. Кто нас слушать станет? Тут мастера сидят потомственные, они на нас как на грязь смотрят. Вон, Илья Кузьмич давеча зыркал так, что хоть святых выноси. У них гордыни — на три губернии хватит.

— Гордыню мы им уже пообломали, — жестко сказал я. — Илья Кузьмич теперь шелковый, потому что увидел, что наука сильнее его «чутья». А насчет того, кто слушать станет…

Я достал из ящика стола два листа. Один, что сам написал специально для них, а второй, тот самый, который подписал мне Демидов, когда я загнал его в угол.

— Читать умеете?

— Разумеем малость, — кивнул Мирон.

— Читай. Вслух.

Мирон взял первый лист. Побледнел. Руки его дрогнули.

— «Сим повелеваю… Ефима и Мирона Черепановых… назначить главными инженерами по механической части… Подчиняться им беспрекословно, как мне самому… Ослушание карается…».

Он поднял на меня глаза, полные ужаса и восторга.

— Барин подписал? Сам Павел Николаевич?

— Я подписал, — кивнул я. — А на это, он мне право дал сим документом, — я показал второй лист. — И не просто подписал. Он молится на то, чтобы у нас получилось. Потому что если не получится — он банкрот. А вы, — я подался вперед, — вы получите вольную.

Ефим вздрогнул всем телом. Вольная. Мечта любого крепостного. Недостижимая звезда.

— Не брешешь, барин? — хрипло спросил он, забыв про субординацию.

— Слово даю. Слово Воронова. Сами заводы перестроим, наладим прокат, машины новые поставим — и вольная у вас в кармане. Вместе с семьями. Ну а дальше уже и прогрессорство будем делать.

Старик молчал долго. Теребил бороду. Смотрел на сына. Мирон сидел, вцепившись в край лавки и смотрел на отца.

— Страшно это, Андрей Петрович, — наконец сказал Ефим. — Объем-то какой… Мы ж только у себя в мастерской ковырялись. А тут — махина. Людей тысячи. Справимся ли?

— Справитесь, — отрезал я. — Потому что некому больше. Я помогу. На первых порах за руку водить буду, носом тыкать. А дальше сами. У вас голова варит в правильном направлении. Вы не боитесь железа, вы с ним говорите. А это главное.

Я встал и подошел к окну.

— Начнем с этого завода. Здесь лед уже тронулся. Ваша задача думать как тут процесс на поток поставить. Как механизировать загрузку, как дутье усилить. Ваша задача — чтобы люди горбы не рвали, а рычаги дергали.

Ефим тяжело поднялся. Расправил плечи. И вдруг я увидел, что передо мной стоит не забитый крепостной, а Мастер.

— Коли так… — сказал он веско. — Коли доверие такое… Не подведем. Мы с Мирошкой давно хотели воздуходувку переделать. Там кривошип ни к черту, потери большие. Прямой привод надо… с передаточным числом.

Я улыбнулся. Процесс пошел. Рыбка заглотила наживку.

— Вот и отлично. И еще одно. Чтобы вы вездесущими были, как святой дух, вам связь нужна. Между заводами.

— Связь? — не понял Мирон. — Гонцов гонять?

— Гонцы — это медленно. У нас есть кое-что получше. Радио. Слыхали про такое?

— Слыхали краем уха, — кивнул Ефим. — Мол, искры какие-то летают. Брешут, поди?

— Завтра увидите, как они брешут. А пока — располагайтесь. Архип вам избу покажет. Отдыхайте. Утро завтра начнется рано. В четыре.

А каждое утро с недавних пор начиналось с плавки.

Четыре часа утра — это время не для людей, а для волков и металлургов. Небо было серым и тяжелым, как свинец. Над заводом висел густой, плотный туман, смешанный с дымом.

Холод пробирал до костей.

Я стоял у тигельного горна. Никакого барского сюртука. Грубый кожаный фартук, рукава рубахи закатаны по локоть, на руках — плотные рукавицы. Сажа уже успела осесть на лице, и я чувствовал ее вкус на губах.

— Готовность? — спросил я, не оборачиваясь.

— Готово, Андрей Петрович, — отозвался Раевский. Он стоял у весов, похожий на жреца древнего культа. Перед ним стояли ящики с шихтой.

Черепановы стояли чуть в стороне, кутаясь в кафтаны. Они смотрели во все глаза. Для них это было священнодействием. Я специально позвал их, чтоб те увидели что поменялось.

Началась загрузка.

— Железо! — скомандовал я.

Рабочие поднесли корзины. Раевский лично проверил вес каждой.

— Двенадцать с половиной пудов. Норма. Грузи!

Шихта с грохотом полетела в тигель.

— Уголь! Древесный, отборный!

— Есть уголь!

— А теперь — главное, — я кивнул Раевскому.

Он достал мешочек. Марганец. Мой маленький секрет, джокер в рукаве. Элемент, который связывает серу, раскисляет сталь, делает её плотной, вязкой и твердой одновременно.

Местные мастера вытягивали шеи, пытаясь разглядеть, что за «порошок» сыпет этот очкарик.

— Марганец — четверть пуда. Точно! — Раевский высыпал содержимое в тигель.

— Крышку! Замазать глиной!

Тигли закрыли. Облепили огнеупорной глиной, чтобы ни грамма воздуха не попало внутрь.

— Дутье!

Паровая машина, которую Черепановы вчера успели осмотреть и даже подкрутить клапана (руки у них и правда чесались), взревела. Меха раздулись, как легкие великана.

Огонь.

Это было не то рыжее, коптящее пламя, к которому привыкли местные. Это был белый, ослепительный, ревущий ад. Температура росла на глазах.

Я взял пирометр. Приложил к глазу. Нить накала светилась вишневым, потом оранжевым.

— Тысяча двести… — пробормотал я. — Мало. Еще жару!

— Илья Кузьмич! — крикнул Архип. — Заслонку открой на полную!

Старый мастер метнулся к шиберу. Его лицо блестело от пота, борода тряслась. Он нервничал. Он видел, что мы делаем что-то запредельное, нарушаем все каноны «тихой» плавки. Мы насиловали металл температурой, но это было необходимо.

— Тысяча триста… — нить медленно меняла цвет.

Ефим Черепанов подошел ближе. Жар бил в лицо, опаляя брови, но он не щурился.

— Сильно горит, — прокричал он мне в ухо. — Тигли выдержат?

— Архип лепил! — крикнул я в ответ. — Выдержат!

— Тысяча триста пятьдесят!

Тигли внутри печи светились так, что на них больно было смотреть даже через закопченное стекло. Они стали почти прозрачными.

— Тысяча четыреста!

Я почувствовал, как сердце колотится где-то в горле, отдавая в виски. Это был предел. Критическая точка. Если передержать — углерод выгорит, сталь станет «сухой». Если недодержать — не проварится, останутся включения шлака.

— Стоп дутье! — заорал я так, что сорвал голос. — Вынимай!

Машина затихла. Архип, похожий в отсветах пламени на демона, шагнул к горну с длинными клещами.

Он захватил первый тигель. Мышцы на его руках вздулись.

— Пошел!

Он вытащил сосуд. Ослепительно белый цилиндр плыл в полумраке цеха.

— К изложнице!

Архип наклонил тигель.

Обычно чугун льется с брызгами, с фейерверком искр, он плюется и рычит, как раненый зверь.

Эта сталь лилась молча. Тонкой, маслянистой, ослепительно белой струей. Она была густой, как мед. Ни одного пузыря. Ни одной лишней искры. Спокойный, уверенный поток совершенства.

Сзади кто-то ахнул.

— Как слеза… — прошептал Мирон Черепанов.

Мы разлили десять тиглей. Десять слитков.

Когда последний металл ушел в форму, я стянул рукавицы. Руки дрожали. Не от слабости — от напряжения.

Мы ждали, пока остынет. Минуты тянулись, казалось, что вечно.

Когда металл потемнел, став благородно-серым, Архип, не дожидаясь команды, схватил клещами первый слиток и бросил его в воду.

ПШШШШ!

Клуб пара взлетел к потолку.