Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 7

Он достал кисет и свернул самокрутку дрожащими пальцами. Архип поднес огонька. Я сел рядом. Плечом плечу.

— Сера, отец, — начал я тихо, глядя на дым. — Все дело в сере. Она как яд. Она делает железо злым и ломким. Ты жжешь уголь, в нем сера. Ты сыпешь, как попало, газы гуляют, сера впитывается в металл, как вода в губку.

Кузьмич слушал. Он не курил, сигарета тлела в пальцах. Он слушал так, как слушают приговор или откровение.

— А мы дали известняк. Правильно дали, по весу. Кальций схватил серу за хвост и утащил в шлак. Мы дали крупную руду в центр — печь задышала ровно, жар пошел правильный. Углерод связался как надо. И металл стал добрым. Мягким, но крепким.

Я повернулся к нему.

— Ты думал, мы магию твою крадем? Нет, Илья. Мы просто убрали грязь. Твой опыт — он золотой. Ты чувствуешь печь печенкой. Но ты воевал с ней вслепую. А я дал тебе глаза. Цифры — это глаза.

Старик затянулся. Глубоко, до кашля. Выпустил струю дыма.

Повернул голову ко мне. В его глазах, выцветших, окруженных сеткой морщин, стояли слезы. Не от дыма.

Растерянность. Боль за бесцельно прожитые годы брака. И надежда.

— Значит… известняк серу жрет? — переспросил он, словно ребенок, узнавший, что Дед Мороз существует.

— Жрет, — кивнул я. — И давится.

— А крупное в центр… это чтоб тяга была? Как в печной трубе?

— Точно. Чтобы сквозняк шел там, где надо.

Он помолчал. Потрогал бороду.

— И… на треть больше вышло? Чугуна-то?

— Чуть больше, если точно, — вставил Раевский, который стоял рядом, светясь от гордости за себя, за меня и за химию.

Илья Кузьмич крякнул. Хлопнул себя ладонями по коленям. Встал.

Подошел к наковальне. Взял сплющенную чушку. Она была тяжелой, но он держал ее легко.

— Мужики! — гаркнул он своей свите, которая все это время стояла, разинув рты. — А ну, подь сюды! Гляди!

Он сунул чушку под нос рыжему детине.

— Видишь? Гнется, стерва! Не лопается!

— Вижу, дядь Илья… — пролепетал тот.

— То-то же! — Кузьмич обвел всех бешеным взглядом. — С завтрашнего дня… Нет, с сегодняшнего! Кто мне еще раз тачку не так сыпанет… Кто мне весы объедет… Я тому лично хребет ломом перешибу! Поняли⁈

— Поняли…

— Архип! — Кузьмич повернулся к моему кузнецу. Взгляд был еще колючий, но уже не вражий. Деловой. — Ты это… ту дробилку свою паровую… Давай тащи чертежи. Чего мы, как бабы, молотками машем? Раз машина может…

Я выдохнул.

Это была победа. Не та, с салютом и фанфарами. Тихая, рабочая победа. Стук молота, запах табака и понимание в глазах старого волка.

Аня подошла ко мне сзади, положила руку на плечо.

— Ты сделал это, — шепнула она.

— Нет, — я накрыл ее ладонь своей. — Мы сделали. Физика сделала. А теперь пойдем, нальем чаю. У нас впереди еще прокатный стан, будь он неладен. И там тоже придется объяснять, почему сало с графитом — это хорошо, а молитва — недостаточно.

Неделя шла за неделей, и атмосфера на заводе была густой, как патока. Вроде бы открытая война закончилась, но партизанщина цвела буйным цветом. Мои «скрижали» висели на каждом столбе, но выполняли их с таким видом, словно я заставлял мужиков плясать в балетных пачках.

Архип ходил чернее тучи. Он молчал, но я видел, как у него чешутся кулаки. В тесных проходах между горнами его «случайно» толкали плечом, «невзначай» роняли раскаленную окалину под ноги так, что хотелось развернуться и пересчитать зубы.

— Терпи, казак, — шептал я ему каждый вечер, наливая успокоительного «чая» с добавкой из фляжки. — Атаманом будешь.

— Да какой там атаман, Андрей Петрович… — скрипел зубами кузнец. — Меня тут за дурачка деревенского держат. Ходят гоголем, мол, мы, невьянские, сталь зубами грызем, а вы, лесные, только шишки варить умеете.

И вот, в конце второй недели, наступил момент истины. Как в плохой пьесе, где ружье просто обязано выстрелить, у них лопнула ось.

Это случилось в самый разгар смены. Я как раз был в кричном цехе, проверял новые фурмы, когда раздался звук, похожий на выстрел царь-пушки, только глуше и страшнее. БАММ! И сразу за ним — скрежет раздираемого металла и истошный крик:

— Стой! Воду перекрывай! Колесо!

Огромный кричный молот, который ритмично ухал, сотрясая пол, вдруг замер, клюнув носом в наковальню, как пьяный ямщик в сугроб. Водяное колесо за стеной взвыло, освободившись от нагрузки, и начало набирать обороты, грозя разнести к чертям вал передачи.

Мужики кинулись к заслонкам. Воду перекрыли. Наступила тишина, в которой было слышно только тяжелое дыхание и капанье воды.

Я подошел ближе. Толпа расступилась, пропуская меня и Илью Кузьмича, который прибежал, запыхавшись, с другого конца цеха.

— Что стряслось? — рявкнул старик.

— Ось, Илья Кузьмич… — виновато пробормотал старший молотобоец, вытирая сажу со лба. — Лопнула, окаянная. Прямо по шейке.

Мы заглянули в механизм. Массивная чугунная ось, была переломлена пополам, как сухая ветка. Излом зернистый, серый, с кавернами размером с горошину.

— Твою ж мать… — выдохнул Кузьмич. — Опять… Третья за месяц.

Он повернулся к своим.

— Запасная есть?

Молчание. Мужики прятали глаза.

— Ну⁈ — рявкнул мастер.

— Дак это… — подал голос кривой мужичок из рембригады. — Последнюю на прошлой неделе поставили, на верхний молот. Нету больше, Илья Кузьмич. Лить надо.

— Лить… — старик схватился за голову. — Это ж формы готовить, сушить… Дня три уйдет. А потом еще протачивать…

— Да толку-то лить из нашего… — тихо буркнул кто-то из задних рядов. — Все одно — дерьмо чугун. Пористое. Опять лопнет через неделю. Заказывать надо, стальную.

— Заказывать… — Кузьмич посерел. — Это ж месяц. Месяц простоя, пока заказ примут, пока скуют, пока привезут… Демидов с меня шкуру спустит. Живьем. И посолит.

Он стоял, раздавленный, старый, потерянный. Весь завод встал из-за куска паршивого металла. И он знал виновных — тех самых, кто неделями сыпал «на глазок» и воровал качественную руду. Карма, бессердечная ты сука.

Архип стоял рядом со мной. Я видел, как раздуваются его ноздри. Он смотрел на сломанную ось, на растерянных «мастеров» и Кузьмича.

Потом он медленно закатал рукава рубахи до локтей. Подошел к станку, провел пальцем по излому. Хмыкнул.

Обернулся ко мне. В глазах — не вопрос, а утверждение. Ярость сменилась азартом.

— Действуй, — кивнул я.

Архип шагнул в центр круга, оттесняя плечом какого-то зеваку.

— А ну, разойдись, мелюзга! — гаркнул он так, что с потолочных балок посыпалась пыль. — Сопли распустили… Мастера, мать вашу.

Илья Кузьмич встрепенулся.

— Ты куда лезешь, лесовой? Тут дело тонкое…

— Тонкое — это у бабы… — отрезал Архип, даже не глядя на него. — А тут железо. Фома! Тащи ту болванку, что мы с «Волчьего» привезли! Тигельную!

Фома и двое казаков, которые как будто только и ждали команды, метнулись к повозке. Через минуту они, кряхтя и краснея от натуги, вволокли в цех длинную, увесистую заготовку. Сталь. Настоящую, сваренную по моим рецептам, с присадками, плотную, как камень, и звонкую, как струна.

— Горн раздувай! — скомандовал Архип местным. — Чего встали, идолы? Живее! Белым чтоб горело!

Заводские кузнецы, опешив от такого напора, кинулись к мехам. Они привыкли, что ими командует Кузьмич, но сейчас перед ними стояла такая первобытная сила, что спорить было страшно.

Архип взял в руки мел и стальную линейку. Он не стал прикидывать «на глазок». Он разметил заготовку. Четко, уверенными штрихами. Потом взял кернер и молоток.

ДЗЫНЬ! ДЗЫНЬ!

Точки кернения легли ровным рядом, обозначая будущие шейки и посадочные места.

— Греть! — рыкнул он.

Заготовку сунули в пламя. Меха заскрипели, нагнетая воздух. Архип стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на огонь. Он не гадал. Он знал. Он знал цвет, при котором углерод в этой стали станет податливым, но не выгорит.