Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 6

Но сегодня я выиграл бой за геометрию загрузки. А значит, завтра печь вздохнет свободнее.

— Продолжать в том же духе, — бросил я и пошел вниз.

На следующий день я столкнулся с Раевским.

— Андрей Петрович! — крикнул он. — Я анализ сделал! После вашей корректировки дутья… Температура газов на выходе упала!

— Упала? — переспросил я.

— Так точно! На пятьдесят градусов! Это значит…

— Это значит, что тепло осталось внутри, Саша, — улыбнулся я. — Печь начала кушать, а не выплевывать горячее. Работает, Саша. Работает физика-то.

Восемь дней.

Много это или мало? Для астронома, наблюдающего за движением звезд — мгновение. Для человека, который ждет расстрела — вечность.

Для нас это была пытка. Восемь дней бесконечной, изматывающей борьбы с энтропией и человеческой тупостью. Восемь дней я и Архип жили в режиме надсмотрщиков на галерах, только вместо кнутов у нас были глотки, а вместо рабов — угрюмые мужики с тачками.

Мы разделили смены вахты у загрузочной воронки. Адская жаровня на высоте трехэтажного дома, где ветер пронизывает до костей, а снизу пышет жаром преисподней.

— Не так! — орал я, перекрикивая гул печи, когда очередной работяга пытался по привычке швырнуть тачку с размаху. — Стой, мать твою за ногу! Лопатой! Распределяй!

Мужик останавливался, зло зыркал из-под кустистых бровей и начинал медленно, демонстративно медленно, раскидывать руду.

Они ненавидели нас. Ненавидели каждой клеткой своего прокопченного тела. Мы ломали их мир. Мы заставляли их думать там, где раньше нужны были только мышцы.

Илья Кузьмич ходил внизу, как неприкаянный дух. Он не вмешивался — боялся Демидова. Но его взгляд жег спину даже на верхотуре. Старик ждал. Ждал, когда мы облажаемся. Когда печь встанет колом из-за наших «умствований», или когда плавка выйдет бракованной. Он был уверен в этом так же твердо, как в том, что Волга впадает в Каспийское море.

К концу восьмого дня я был похож на зомби. Лицо серое от недосыпа и въевшейся угольной пыли, глаза красные, как у кролика-альбиноса, голос сорван. Аня пыталась отпаивать меня сбитнем и загонять спать, но я дергался от каждого громкого звука, ожидая вестей о катастрофе.

Утро девятого дня началось не с кофе. И даже не с заводского гудка.

Оно началось с того, что дверь нашей избы чуть не слетела с петель.

Я сидел за столом, тупо глядя в кружку с остывшим чаем, который Аня заботливо налила мне полчаса назад. Архип сидел рядом со мной.

В комнату влетел Саша Раевский.

Нашего интеллигентного поручика было не узнать. Очки съехали набок, белоснежный когда-то фартук был заляпан бурыми пятнами реактивов, волосы стояли дыбом, как у безумного гения после удара током.

Но глаза… Глаза у него горели так, что ими можно было поджигать бикфордов шнур.

Он подлетел к столу и с размаху шлепнул на него листок бумаги, исписанный цифрами. Руки его тряслись. Не той мелкой дрожью, что бывает с похмелья, а крупной, колотящей дрожью адреналинового прихода.

— Андрей Петрович… — выдохнул он, хватая ртом воздух, словно вынырнул с глубины. — Вы… Вы должны это видеть!

Я медленно перевел взгляд на бумагу. Цифры плясали перед глазами.

— Что там, Саша? Опять сера зашкаливает? — голос был сиплый, чужой.

— Нет! — почти взвизгнул Раевский. — Смотрите! Сера — меньше полупроцента! Это в два раза ниже, чем неделю назад! Кремний — стабилен, как скала! Фосфор ушел в шлак!

Я моргнул, прогоняя туман усталости. Взял листок.

— А выход? — спросил я тихо. — Самое главное. Выход годного какой?

Раевский расплылся в улыбке — шальной, широкой, от уха до уха.

— На треть выше, Андрей Петрович! На треть! С той же самой шихты! С того же угля! Мы просто перестали греть небо и начали плавить металл!

Архип молчал. Аня замерла с кружкой чая в руке.

В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, ее можно потрогать.

— На треть… — повторил я, пробуя цифру на вкус. — Это значит, каждая третья тонна — бесплатно. Подарок от физики.

Я медленно встал. Усталость как рукой сняло. Внутри разжалась пружина, которую я сжимал все эти дни.

— Где отливка? — спросил я.

— В лаборатории. Еще теплая.

— Тащи. И молот. Самый тяжелый, какой найдешь.

— Зачем? — не понял Раевский.

— Будем проводить наглядную агитацию. Архип, Аня пойдемте. Сегодня у нас премьера.

На заводском дворе было людно. Смена только что закончилась, и мужики высыпали из цехов, перекуривая и обсуждая новости.

Илья Кузьмич сидел на своем любимом месте — на неструганом бревне у стены литейки, в окружении своей свиты. Чесал бороду, щурился на весеннее солнце и что-то вещал молодым. Наверное, про то, как раньше трава была зеленее, а чугун — чугуннее.

Он увидел меня и скривился, как от зубной боли.

— А, барин… — протянул он лениво. — Ну что, не встала еще печка-то? Дышит?

— Дышит, Илья Кузьмич, — я подошел вплотную. — И не просто дышит. Поет.

Вокруг начали собираться рабочие. Они чувствовали напряжение. Чуяли назревающий скандал, как дворняги чуют драку.

— Раевский! — крикнул я.

Саша положил на наковальню, стоявшую тут же, у входа в кузницу, увесистый брусок серого металла. Чушка. Обычная, на первый взгляд, отливка.

— Что это? — Кузьмич скосил глаз. — Очередной «образец»?

— Это результат, отец. Результат восьми дней работы по инструкции, — я взял у Архипа тяжелую кувалду. Протянул ее старику. — На, держи.

Кузьмич посмотрел на кувалду, потом на меня.

— Чего это?

— Бей, — сказал я. — Со всей дури бей. Как ты умеешь. Разбей мне этот брак. Покажи всем, какое дерьмо мы варим по своей науке.

Старик хмыкнул, кряхтя поднялся. Взял кувалду. Руки у него были жилистые, крепкие, привыкшие к тяжести. Он взвесил инструмент, плюнул на ладони.

— Ну, коли просишь… Не жалко. Только отойди, а то сейчас крошки полетят.

Толпа затихла. Все ждали звона и разлетающихся осколков. Хрупкий, пережженный, сернистый чугун, который они привыкли видеть, разлетелся бы от такого удара, как стеклянная ваза.

Кузьмич размахнулся. Широко, от плеча, вкладывая в удар всю свою неприязнь ко мне, к моим методам, к этому новому веку, который наступал ему на пятки.

БАМ!

Звук был звонкий. Не звон разбитого стекла, а гулкий удар колокола, накрытого подушкой.

Кузьмич охнул — отдача стукнула в руки.

Он отступил на шаг, глядя на наковальню.

Чушка лежала целая. На верхней грани, там, куда пришелся боек кувалды, осталась глубокая вмятина. Металл не треснул. Не разлетелся. Он просто… промялся. Как хорошая, густая глина под пальцем великана.

— Что за… — прошептал кто-то в толпе.

Кузьмич стоял, моргая. Он не верил своим глазам. Хрупкость? Красноломкость? Где они?

— Бей еще! — рявкнул я. — Мало каши ел? Бей!

Старик озверел. Он зарычал и ударил снова. И снова.

БАМ! БАМ! БАМ!

Искры не летели. Осколки не летели. Брусок плющило. Он гнулся, деформировался, превращаясь в бесформенную лепешку, но он держал удар. Он был вязким и живым.

На пятом ударе Кузьмич выдохся. Он опустил кувалду, тяжело дыша. По его лбу, прочерчивая дорожки в копоти, тек пот.

Он смотрел на изуродованный, но целый кусок металла так, словно это был слиток золота. Или икона.

Вокруг стояла гробовая тишина. Слышно было только сипение пара из клапана далекой машины.

Кузьмич медленно протянул руку. Коснулся вмятины пальцем. Металл был теплым и плотным.

— Как? — хрипло спросил он.

Это было то самое слово. Одно слово. Без яда. Без подковырки. Без «барина». Просто вопрос мастера, который вдруг понял, что всю жизнь черпал воду решетом, а ему показали ведро.

Я подошел к нему. Не как победитель к побежденному. Как врач к пациенту, который только что прозрел.

— Садись, Илья Кузьмич, — я кивнул на бревно.

Старик осел, выпустив рукоять кувалды. Ноги его не держали.