Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 28

Архип взял жестянку из рук Анны. Попробовал сунуть туда другой болт. В широкий пролез, в узкий уперся.

— Ловко, — крякнул он. — И считать не надо. Дураку понятно.

— Вот именно, Архип. Дураку понятно. А значит, ошибок не будет.

Я повернулся к Раевскому, который всё это время молча наблюдал из угла.

— Саша, завтра садишься с Анной. Составляете «Таблицу размеров». Каждый палец, каждый вал, каждая втулка. Прописываете допуски. Сколько можно, сколько нельзя.

Потом я повернулся к Архипу.

— А ты, старина, куешь калибры. Из твердой стали, какая есть. Чтоб не стерлись. На каждый размер — свою пару. Одну вилку — чтоб лезло, вторую — чтоб не лезло.

— Понял, Андрей Петрович, — Архип вздохнул, но глаза смеялись. — Работы втрое больше, а халтуры впятеро меньше.

— И последнее, — я повысил голос, обращаясь ко всем. — На стене повесим плакат. Крупными буквами. «СТАНДАРТ — ЭТО ЗАКОН». Кто попытается сдать деталь, которая в калибр не лезет, или, что хуже, молотком её туда забить попытается — уволю к чертовой матери. Мне не нужны умельцы. Мне нужны профессионалы.

Мы расходились уже затемно. У меня гудели ноги и раскалывалась голова, но внутри было то самое чувство, ради которого стоит жить. Чувство, что хаос немного отступил. Что из грязи, палок и русского «авось» рождается система. Железная и неумолимая система.

Вечером, за ужином, Анна посмотрела на меня поверх кружки с чаем.

— Ты понимаешь, что мы натворили? — спросила она с улыбкой.

— Мы просто учим их работать, Аня.

— Нет. Мы лишили их права на ошибку. И права на творчество. В этом есть что-то… безжалостное.

— Прогресс вообще безжалостен, дорогая. Зато когда «Ефимычи» пойдут в серию, они не станут сюрпризом ни для нас, ни для покупателей. Сюрпризы хороши в постели и на день рождения, а в тайге при минус сорока сюрприз — это смерть.

Она помолчала, потом кивнула.

— Диктатура, — повторила она слова Архипа. — Звучит как тайный заговор.

— Скорее, как девиз новой империи, — ответил я, допивая чай.

Две недели.

Всего две чертовых недели, чтобы перевернуть мир с ног на голову, а потом поставить его обратно, но уже на гусеницы.

Я жил в этом сарае. Спал урывками и иногда прямо тут, на куче ветоши, ел то, что приносила Аня в узелке, и чувствовал себя не барином, не инженером, а какой-то ошалелой белкой в колесе, которое сам же и раскрутил. Только вместо орехов у меня были допуски, посадки и калибры.

Процесс пошел не сразу. Первые два дня мы буксовали в грязи старых привычек. Мужики по инерции пытались хвататься за напильники, чтобы «подогнать по месту». Приходилось бить по рукам. Буквально.

— Куда⁈ — орал Архип, перекрывая грохот молотов. — Куда ты лезешь с рашпилем, дубина стоеросовая⁈ В калибр лезет?

— Не лезет, Архип… Чуток бы подпилить…

— В ящик! — гремел кузнец, указывая на сколоченный из горбыля короб с надписью «ПЕРЕДЕЛКА». — В брак! Мы тут машины строим, а не лапти плетем!

Ящик наполнялся пугающе быстро. В первый день туда улетела треть всех заклепок и добрая половина пальцев для гусениц. Мужики выли, матерились, плевались, но к вечеру третьего дня до них начало доходить. Проще сделать один раз нормально, чем три раза переделывать под злобным взглядом Архипа и моим ехидным комментарием про кривизну рук и генетику.

Рама ползла по рельсам.

Это было похоже на рождение какого-то доисторического ящера. Сначала голый скелет из труб на первой тележке. Его толкали к следующему посту. Там на него набрасывали «мясо» — катки и оси.

Я метался между постами, как челнок в ткацком станке.

— Ефим! — кричал я, перепрыгивая через груду обрезков. — Что с втулками? Почему простой?

— Бронза, Андрей Петрович! — Ефим, черный как черт, вытирал пот со лба. — Литейщики халтурят, поры идут!

— Не принимать! Тормози всю линию, пока не дадут чистое литье! Пусть переплавляют хоть до второго пришествия! Качество — закон!

На пятый день мы вошли в ритм. Сарай превратился в живой организм. Стук молотков, шипение пара в пробных цилиндрах, лязг металла — всё это слилось в единую музыку. Тележки катились по рельсам уже уверенно, без затыков.

На посту клепки стоял грохот, от которого, казалось, вылетают пломбы из зубов. Там обшивали корпус бронелистами. Я настоял на броне. Тонкой, но броне.

— Мирон! — я поймал младшего Черепанова у верстака с редукторами. — Что с шестернями?

Парень сидел, обложившись чертежами Анны, и проверял каждый зуб штангенциркулем.

— В норме, Андрей Петрович! — гаркнул он, сияя глазами. — Цементация прошла идеально. Звенит, как хрусталь! Пятно контакта по центру!

— Ставь!

К десятому дню в конце «конвейера» стояло нечто, от чего перехватывало дыхание.

Это был уже не «Ерофеич». И даже не «Ефимыч 2.0». Это был серийный образец. «Объект № 3».

Он был еще ниже. Приземистее. Рубленые грани брони, широкие гусеницы, каждый трак которых был отлит из марганцевой стали и подогнан так, что при движении они не лязгали, как ведро с гайками, а сыто щелкали, как хорошо смазанный затвор винтовки.

— Красавец… — выдохнул Кузьмич, проходя мимо и поглаживая холодный бок машины. — Чистый зверь.

К концу второй недели наступила тишина.

Сарай вымели. Инструмент разложили по местам. Посреди цеха стоял Он. Готовый, пахнущий победой.

Мы собрались вокруг. Я, Архип, Ефим с Мироном, Анна, Кузьмич и еще десяток мастеров, которые эти дни не видели своих семей.

Все молчали. Слышно было только, как где-то под крышей бьется муха.

— Заливай, — скомандовал я.

Голос прозвучал хрипло. Я откашлялся.

— Заливай воду, Ефим. Разводи пары.

Ефим кивнул. Лицо у него было торжественное, как на иконе. Он открыл люк танка (да, танка, чего уж там скромничать) и начал подавать воду. Мирон уже возился у топки, укладывая отборный антрацит.

Чиркнуло огниво. Запахло дымком.

Мы ждали. Это самое мучительное — ждать, пока стрелка манометра соизволит оторваться от нуля и поползти вверх. Металл начал потрескивать, расширяясь от тепла.

— Одна атмосфера… — доложил Мирон, не сводя глаз с прибора. — Две… Четыре…

Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Если сейчас где-то засвистит, если лопнет шов или потечет сальник — это будет провал. Позор. Крах всей идеи унификации.

— Шесть атмосфер! — голос Мирона дрогнул. — Рабочее! Держит!

Я выдохнул воздух, который, кажется, держал в легких последние десять минут.

— Проверяй предохранительный.

— Травит штатно! — Мирон дернул кольцо, и струя пара с веселым свистом ударила в потолок.

Я повернулся к Анне. Она стояла рядом.

— Твоя машина, — сказал я тихо. — Твой редуктор. Тебе и выводить.

Она посмотрела на меня с благодарностью, кивнула и легко вскочила в кабину.

Лязгнул рычаг. Зашипел пар, поступая в цилиндры.

Машина вздрогнула. Не дернулась конвульсивно, как первые прототипы, а именно вздрогнула, пробуждаясь от сна. Гусеницы натянулись.

— Пошла… — прошептал Архип.

И она пошла.

Мягко и плавно. Почти нежно. Без того душераздирающего скрежета, к которому мы привыкли. Цилиндры работали ровно: пух-пух-пух-пух. Мерное, уверенное дыхание стального зверя.

Анна вывела вездеход из ворот. Солнце ударило по листам металла, заставив машину засиять.

Она сделала круг по заводскому двору. Гусеницы вгрызались в землю, оставляя четкий, красивый след. Развернулась на месте — «танковый разворот», одна гусеница вперед, другая назад. Машина послушно крутанулась вокруг своей оси.

И остановилась прямо перед нами.

Анна открыла люк и выглянула. Лицо у неё было перемазано сажей, но глаза сияли ярче, чем прожектора.

И тут двор взорвался.

Я даже не понял, кто начал первым. Наверное, Гришка-подмастерье. Он заорал дурным голосом и швырнул шапку в небо.

— Ур-р-ра-а-а!!!

Подхватили все. Мастера, кузнецы, литейщики. Выбежали бабы из столовой, начали махать фартуками.