Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 26

Я допивал чай и понимал, что мне там делать нечего.

Это было странное чувство. Облегчение пополам с какой-то… ревностью, что ли? Моё детище встало на ноги и пошло, не требуя, чтобы я держал его за руку.

Раньше я торчал на приисках с утра до ночи. Теперь появлялся раз в день, ближе к вечеру, чтобы устроить проверку на вшивость.

— Игнат! — крикнул я, не оборачиваясь.

— Здесь, — отозвался он от коновязи, где чистил сбрую.

— Тащи мешок с «пустышкой».

Мы разработали этот метод на третий день. Брали ведро породы, заведомо бедной, почти пустой, и подмешивали её в общую кучу для промывки. Или наоборот — кидали пару меченых дробинок в «жирный» песок и смотрели, поймают или нет.

Сегодня я решил сыграть грязно.

Я подошел к шлюзу, где работал один из новеньких — Федька. Он мыл старательно, высунув кончик языка от усердия.

— Здорово, орлы, — бросил я, проходя мимо. — Как улов?

— Моем, Андрей Петрович! — ответил Федька, не отрываясь от процесса.

Я незаметно, словно поправлял сапог, скинул в лоток горсть породы, которую прихватил у отвалов — там золота не было от слова совсем. Голимый кварц и глина.

— Ну, работайте, — кивнул я и отошел, наблюдая краем глаза.

Федька продолжил мыть. Смыл глину, начал отбивать легкую фракцию. И вдруг замер. Нахмурился. Ковырнул пальцем остаток на дне.

— Семён! — позвал он наставника.

— Чего тебе? — подошел он.

— Порода странная. Пустая совсем. Ни знака, ни пылинки. Будто с отвала взята.

Я мысленно поставил Федьке пятёрку. Заметил. Не замылил глаз.

А вот на соседнем лотке Ермолай работал иначе. Этот вообще был феноменом. Я подошел к нему с другой задачей. У меня в кармане лежало три крошечных самородка, размером со спичечную головку, выкрашенные в серый цвет под гальку.

Я подсыпал их ему, когда он отвернулся за водой.

Ермолай начал крутить лоток. Вода уходила, песок смывался. Остался шлих. Он привычно провел пальцем, разделяя фракции. Замер на секунду. Палочкой подцепил серый комочек. Потёр его об рукав мокрой рубахи.

Серый налёт сошел. Блеснуло золото.

Он поднял голову и посмотрел прямо на меня. В глазах плясали бесенята.

— Андрей Петрович, вы бы хоть краску получше брали, — хмыкнул он. — Сажей мазали? Она ж жирная, вода её не сразу берет, а палец чувствует.

— Молодец, — сказал я серьезно. — Глаз — алмаз.

Ермолай не просто мыл. Он чувствовал металл. Я уже решил: когда двинут на Алтай, этого рекомендую старшим бригадиром. У него чутьё, которое не купишь и не выучишь. Это дар. Либо он есть, либо ты всю жизнь будешь пустую породу перелопачивать.

Убедившись, что на «фронте» всё спокойно, я с чистой совестью свалил в тыл. В мастерскую Архипа.

Там пахло горячим железом и угольной пылью — лучший запах на свете для мужского носа.

Сейчас наша «конструкторская изба» больше напоминала штаб по подготовке вторжения. Столы завалены ватманом, везде огрызки карандашей, кружки с недопитым чаем и детали механизмов.

Архип, Ефим и Мирон Черепановы колдовали над чертежами. Аня сидела с краю, покусывая кончик грифеля и хмурясь над расчетами.

— Ну что, заговорщики, — спросил я, входя. — Как успехи в покорении бездорожья?

Ефим поднял голову. Глаза были с тем самым фанатичным блеском, который бывает у изобретателей и сумасшедших.

— Андрей Петрович! — воскликнул он, тыча пальцем в чертеж. — Смотрите! Если мы литье траков на поток поставим… Ну, как вы говорили, в изложницы, да серией… Мы ж за месяц можем комплектов на пять машин выдать!

— На пять? — переспросил я, подходя ближе. — Ефим, мне не пять надо. Мне серия нужна. Конвейер. Понимаешь?

— Понимаю! — подхватил Мирон. Парень за этот месяц вымахал не только ростом, но и мозгами. Из отцовского подмастерья он превратился в инженера, который уже спорил с отцом на равных. — Мы тут прикинули… Невьянск и Тагил нам сталь дают. Хорошую, марганцевую. Значит, не надо каждый трак ковать, надрываться. Льем, калим, собираем. Пальцы — штамповкой.

Он развернул передо мной схему рамы.

— Вот тут, Андрей Петрович, гляньте. Мы раму усилили. Косынки добавили, но вес убрали за счет трубчатой конструкции. А котёл…

Он благоговейно коснулся чертежа котла.

— Предварительный подогрев воды. Входящая труба идет через дымовую коробку. Вода уже горячая в котел попадает. Экономия угля и пар быстрее поднимается.

Я смотрел и не верил своим глазам. Не так давно мы с Архипом собирали «Ерофеича» на коленке, матерясь на каждый кривой болт. А теперь эти ребята проектируют серийную машину. Улучшенную. Доработанную.

— А редуктор? — спросил я, поворачиваясь к Ане.

Она отодвинула прядь волос со лба и подвинула мне свой лист.

— Вот, Андрей. Смотри.

На бумаге была тушь и геометрия. Красивая и строгая.

— Шестеренчатая передача, — пояснила она, водя тонким пальцем по схеме. — Три вала. Скользящие муфты. Мы можем менять передаточное число, не останавливая машину.

— Коробка передач, — выдохнул я. — Настоящая.

— Не знаю, что это, но раз ты так говоришь, — улыбнулась она, — то наверное, да.

Я представил колонну таких машин. Десять, двадцать «Ерофеичей», идущих через тайгу. Везущих грузы, людей, оборудование. Не зависящих от распутицы, от лошадей, от капризов погоды.

— А теперь самое главное, — вмешался Ефим. — Как вы говорили — унификация.

Он выделил это слово, пробуя его на вкус.

— Болты, гайки, пальцы, траки — всё одинаковое. Сломался один вездеход — снял с другого, поехал. Запчасти ящиками возить можно. На любом заводе выточат, потому что чертеж один.

У меня голова закружилась. Не от усталости, а от масштаба. Мы реально строили автопром. В девятнадцатом веке, в глухой сибирской тайге. Форд еще не родился, а мы уже готовимся к конвейерной сборке.

— Значит так, — сказал я, глядя на свою команду. — Унификация — это отлично. Подогрев воды — гениально. Аня, редуктор дорабатываем, ищи сталь покрепче на шестерни, цементацию проведем. Мне нужна пробная партия. Пять машин. К весне.

— К весне⁈ — хором выдохнули Черепановы.

— К весне. Потому что весной эти ребята пойдут на Алтай. И пойдут не пешком. И не на лошадях. Они пойдут железным маршем. Так, чтобы сама тайга расступилась.

В глазах Ефима зажегся тот самый огонь. Огонь вызова.

— Сделаем, Андрей Петрович. Костьми ляжем, а сделаем.

— Костьми не надо, — осадил я. — Головой надо. Всё, работаем.

Сарай на задворках Невьянского завода больше напоминал склеп для забытых надежд, чем колыбель индустриальной революции. Сквозь дыры в крыше пробивались лучи солнца, в которых плясала вековая пыль, а под ногами хлюпала смесь глины и, кажется, крысиного помёта.

Я стоял посреди этого великолепия и чувствовал себя идиотом.

— Значит, здесь? — уточнил Ефим Черепанов, скептически ковыряя носком сапога землю. — Андрей Петрович, тут же места — кот наплакал. Если мы начнём тут пять машин разом собирать, то, простите, жопами толкаться будем.

— Не будем, Ефим Алексеевич, — ответил я, прикидывая в уме расстояния. — Мы не будем собирать их как раньше. Мы будем их рожать. Поэтапно.

Черепановы, отец и сын, переглянулись. В их взглядах читалось явное сомнение в моем душевном здоровье. Местные мастера привыкли работать основательно: загнали раму в угол, облепили её со всех сторон, и давай стучать молотками месяц-другой, пока не получится нечто, способное передвигаться.

— Смотрите, — я подобрал с пола обломок кирпича и начертил на стене длинную линию. — Как сейчас работают ваши кузнецы? Один мужик берет кусок железа, греет, кует, сверлит, точит, подгоняет. Он и швец, и жнец, и на дуде игрец. А в итоге?

— А в итоге мастер, — пожал плечами Мирон.

— А в итоге — долго, дорого и каждый раз по-разному, — отрезал я.

Я повернулся к ним.

— Вспомните аптеку в Екатеринбурге. Как там работают? Один траву режет. Второй в ступке толчёт. Третий спирт бодяжит. Четвёртый по пузырькам разливает. И никто из них не лекарь, заметьте. Им не надо знать анатомию, чтобы микстуру от поноса сделать. Им надо просто хорошо толочь.