Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 6 (СИ) - Громов Ян - Страница 14

Две недели я жил как на иголках. Демидовские приказчики косились, видя, как я каждый день смотрю на небо, словно ожидая второго пришествия. Илья Кузьмич ходил за мной тенью.

— Андрей Петрович, — басил он, — неужто и впрямь заговорит? Без проводов-то, по воздуху?

— Заговорит, Кузьмич.

И вот настал день Х.

Полдень. Солнце, слава богу, пробилось сквозь тучи, обещая хорошую проходимость сигнала. Мы собрались в моем кабинете на Невьянском заводе.

Раевский, уставший от установки всех антенн и просто марш-броску по тайге, сидел за столом перед аппаратом. На столе — громоздкий ящик с катушкой Румкорфа, батарея лейденских банок и ключ Морзе. Рядом — приемник с когерером: стеклянная трубка с металлическими опилками, сердце всей системы. И молоточек-декогерер, готовый встряхнуть эти опилки после каждого импульса.

Илья Кузьмич стоял рядом и нервно крутил в пальцах потухшую трубку.

— Готов? — спросил я. Голос был хриплым.

— Готов, — выдохнул Раевский. Рука его зависла над ключом.

— Давай.

Саша нажал на ключ.

ТРРРАСЬ!

Искра в разряднике щелкнула так, что Кузьмич вздрогнул и перекрестился. Синяя и жирная.

«ЛИСИЙ ХВОСТ ОТЗОВИСЬ» — отбивал Раевский. Точка-тире-точка-точка…

ТРРРАСЬ-ТРРРАСЬ…

«НЕВЬЯНСК НА СВЯЗИ» — ушло в эфир.

И тишина.

Только тиканье часов на стене. И тяжелое дыхание столпившихся мужиков.

Секунда. Две. Пять.

Я смотрел на когерер. Если сигнал не пройдет… Если цепочка прервется… Если Ванька на сосне уснул, или монахи в Быньгах перерезали провод, или Петька в Тагиле решил, что пироги важнее…

— Молчит… — прошептал Кузьмич. В его голосе не было злорадства, только страх. Страх, что чуда не будет.

Десять секунд. Двадцать.

Ладони вспотели так, что хотелось вытереть их о штаны. Полминуты. Это провал. Шестьдесят верст — это слишком много. Я переоценил свои силы. Я — идиот, который поверил в сказку…

И вдруг.

ЦОК!

Молоточек декогерера ударил по трубке. Опилки встряхнулись.

ЦОК-ЦОК-ЦОК!

Ритмично. Четко. Как пульс. Как удары сердца новорожденного.

Раевский дернулся, схватил карандаш.

— Идет! — крикнул он. — Сигнал идет, Андрей Петрович!

ЦОК. ЦОК-ЦОК.

Я наклонился над его плечом, читая символы, которые появлялись на бумаге.

«Л… И… С… И… Й…»

— Лисий! — выдохнул Раевский. — Лисий слышит!

«СЛЫШИТ… ТОЧКА…»

Молоточек работал как заведенный. Сигнал шел. Пробивался сквозь тайгу, перепрыгивал с холма на колокольню, с колокольни на сосну, летел над болотами со скоростью света. Невидимая нить натянулась и зазвенела.

«АРХИП… ПЕРЕДАЕТ… ПРИВЕТ…»

Я засмеялся. Нервным, коротким смешком. Архип, старый черт, даже тут умудрился вставить свои пять копеек. Через шестьдесят верст.

«ВСЕ… РАБОТАЕТ… ТОЧКА…»

Последний удар молоточка. Тишина.

Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как рубаха прилипла к спине. По телу, от затылка до пяток, пробежала волна мурашек — такая мощная, что меня передернуло.

Шестьдесят верст.

Гонец скакал бы сутки. Загоняя лошадей, рискуя шеей на размытых дорогах.

Мы сделали это за две минуты.

Раевский медленно снял очки и посмотрел на меня. В его глазах стояли слезы. Настоящие, мужские слезы восторга.

— Андрей Петрович… — тихо сказал он. — Вы понимаете?

Я кивнул.

— Понимаю, Саша.

— Мы убили расстояние, — прошептал он. — Его больше нет. Тайги больше нет. Мы здесь, и мы там. Одновременно.

Илья Кузьмич подошел к столу. Осторожно, одним пальцем, коснулся стеклянной трубки с опилками.

— И что… — прохрипел он. — Прям таки из прииска? Мгновенно?

— Мгновенно, Кузьмич, — сказал я, вставая. Ноги дрожали. — Теперь ты можешь спросить у Архипа, как у него дела, и пока ты набиваешь трубку, он тебе ответит.

Старик покачал головой.

— Господи… Ну и времена настали. Ну и дела… Это ж теперь… Ничего не скроешь! Вся губерния — как на ладони!

— Теперь так и будет, — я подошел к карте на стене.

Шесть черных крестиков. Теперь это были не просто пометки карандашом. Это были бастионы.

Я повернулся к своим людям.

— Фоме выписать премию. Тройную. И бочонок водки — лично от меня. Радистам — по рублю серебром. И передайте по цепочке: кто уснет на дежурстве — лично приеду и уши оборву.

— Передадим, Андрей Петрович! — гаркнул Раевский, сияя как новый полтинник. — Сей секунд отстучим!

Пока Фома со своими «апостолами связи» лазил по соснам и колокольням, натягивая нервы моей империи, мы времени зря не теряли. Невьянский завод — это вам не моя кустарная мастерская на Лисьем Хвосте, где каждый гвоздь приходилось рожать в муках. Здесь были станки, здесь был металл, здесь были люди.

И здесь были Черепановы.

Эти двое — отец и сын — вцепились в идею вездехода, как голодный питбуль в сахарную косточку. Если «Ерофеича» мы с Архипом собирали на коленке, матерясь и изобретая велосипед, то вторую машину — назовем её рабочим именем «Объект № 2» — мы строили уже по-взрослому.

— Андрей Петрович, а зачем тут зазор такой? — спрашивал Мирон, тыча пальцем в чертеж катка. Парень схватывал на лету, у него мозг работал как хорошо смазанный дифференциал. — Грязь же набьется, заклинит.

— Верно, Мирон. На «Ерофеиче» и заклинило. Пришлось ломом выковыривать на морозе. Тут сальник поставим. Войлочный, в масле проваренный.

— А раму? — влезал Ефим. — Может, клепать не будем? Сварим кузнечным способом? У нас молот пятипудовый простаивает, мы её монолитом сделаем!

Я смотрел на них и кайфовал. Это был тот самый синергетический эффект, о котором пишут в умных книжках по менеджменту. Я давал идею и знание «оттуда», а они накладывали на это свой вековой опыт работы с уральским железом.

Мы учли все детские болезни первенца. Трубчатая рама стала жестче, но легче — Черепановы предложили хитрую систему косынок. Гусеницы мы теперь не клепали из чего попало, а лили траки из нашей новой марганцевой стали.

— Звенит! — восхищался Ефим, простукивая готовый трак. — Андрей Петрович, это ж вечная обувка! Ей сносу не будет!

Работа кипела. Местные мастера, глядя на то, как главные механики Демидова ползают в пыли и грязи рядом со мной, тоже подтягивались.

— Барин, а сюда чего лить? — спрашивал Гришка, таща ведро с какой-то жижей.

— Очищенное масло, Гриша! И графита добавь, чтоб скользило, как по льду!

Сборка шла с пугающей скоростью. То, на что в лесу ушел месяц, здесь мы сделали за две недели. Заводская мощь — страшная сила, если направить её в нужное русло.

Когда «Объект № 2» впервые чихнул паром и, лязгнув новыми, идеально подогнанными гусеницами, выполз из цеха, двор завода огласился таким «Ура!», что вороны с колокольни в Быньгах, наверное, попадали замертво.

Он был ниже, шире и злее своего старшего брата. Кабина была обшита не досками, а листовым железом с войлочным утеплителем внутри. Нормальные смотровые щели с триплексом (ну, почти триплексом — многослойное стекло, склеенное смолой, Раевский расстарался).

Я подошел к Ефиму Черепанову. Он стоял, вытирая руки ветошью, и смотрел на новорожденного монстра с любовью, с какой смотрят на первенца.

— Нравится? — спросил я.

— Зверь, Андрей Петрович. Чистый зверь.

— Тогда так, Ефим Алексеевич. Этот, новый, останется мне. Мне мотаться много, а комфорт я люблю. А вот «Ерофеич»…

Я кивнул на стоящего в углу двора ветерана, покрытого шрамами, вмятинами и копотью наших первых побед.

— «Ерофеич» переходит в твое полное распоряжение.

Ефим замер. Ветошь выпала из рук.

— Мне? — переспросил он тихо. — Барин… да как же? Это ж машина… Казна целая…

— Ты теперь главный механик четырех заводов, Ефим. Тебе нужно быть везде и сразу. Связь — это хорошо, но иногда надо приехать и лично накрутить хвост нерадивому мастеру. Или запчасть привезти. Лошади — это прошлый век. Бери. Владей. Только ухаживай, как за родным. Заодно и огрехи исправишь, которые в новой версии уже учли.