Данилов 2 (СИ) - Измайлов Сергей - Страница 11

Последнюю фразу он сказал шёпотом, но она прозвучала громче любого набата.

Это не выглядело как глупый страх старца над неведомым. Он скорее просто информировал меня о тех факторах риска, что могли возникнуть. Его предостережение было крайне здраво, и, оттого, будоражило ещё больше.

Я забрал трактат со стола. Мне показалось, что книга за это время стала теплее, хотя до неё никто не дотрагивался. Но мой визит нельзя было назвать неудачным, теперь у меня появилась точка опоры. Пускай достаточно размытая и зыбкая, но это лучше, чем было у меня буквально полчаса назад.

— Благодарю, Афанасий Аристархович, — сказал я, кланяясь, в то же самое время прокручивая в голове новую для себя методику «Начни с малого».

— Не торопись благодарить, — буркнул он, уже возвращаясь к своему станку. — Поблагодаришь, когда получится. И когда не сломаешь ничего… важного.

Я вышел на улицу, в прохладный вечерний воздух. Предупреждение о «чужих ушах» било в голове тяжёлым колоколом.

Но, с другой стороны, кровь будоражил азарт. Тот самый чистый, детский азарт исследователя-первооткрывателя, получившего ключ от новой двери. И пускай за ней могла таиться опасность, плевать. Это был путь, и я уже знал, что не отступлю.

Я шёл, сжимая трактат в руке, и уже составлял в голове план эксперимента. Нужно тихое место, это раз. Два одинаковых образца, это два. И, наконец, «очистить ум». Вот с этим, пожалуй, будет сложнее всего.

Мой ум, кажется, не отдыхал никогда. Анализ, расчёты, постоянный неумолкающий внутренний диалог. Заглушить его значило всё равно что остановить собственное сердце.

Ну что же, будем пробовать. Всё-таки я не только инженер. Я ещё и мастер-големостроитель, пускай и из другого мира с абсолютно иными законами мироздания. И ещё я упрям, как чёрт. Иначе бы не выжил там, ну, пускай, и всё равно умер от удара в спину. Иначе, ну чисто теоретически, и не оказался бы здесь, где мне вселенная своей волей дала второй шанс.

Место для эксперимента я выбрал на окраине, за Малиновым оврагом, где из земли торчали рёбра то ли вовремя не достроенных, то ли уже полуразобранных домов.

Звук здесь не затихал, а умирал, поглощаемый сырой землёй, грудами битого кирпича и огромным пустым небом над головой. Только ветер изредка гулял меж покосившихся стен, издавая тонкий и жалостливый свист, как единственный голос этого места. Для моих целей идеально. Никто, даже самые отчаянные ребятишки, сюда не забредал.

Я достал из холщового мешочка два глиняных шара, которые забрал из своих запасов, на пару минут забежав в кузницу. Сегодня обойдусь без доклада Григория, мне же не терпелось опробовать совет старого переплётчика. Эта была не та, первая глина, её остатки ушли на последние датчики. То был второй мешок, именно этот материал превратился в прах на моём первом опробованном големе. Причины я пока так и не выяснил, но магия с ней работала, это точно, потому что связь я определенно чувствовал.

Лабораторный стол мне заменила упавшая стена одной из местных построек, и лежавшая практически параллельно земле. Лучше и не придумать.

Я сел на корточки и закрыл глаза.

Внутренний диалог, тот самый, что не умолкал ни на секунду, нужно было заглушить. Не выключить, это было выше моих сил, а отодвинуть, сделать фоном, убрать на самый дальний план. Сосредоточился на дыхании: на ощущении прохладного воздуха, входящего в лёгкие, и чуть более тёплого выходящего. На стуке собственного сердца, отдающемся в висках ровным, навязчивым гулом. Потом перенёс внимание на глину. Вспомнил совет Аристарха: не команда, не толчок. Мост.

Я представил не силу, а натяжение. Тончайшую, невесомую нить, протянутую от центра одного шара к центру другого. Не своей магией, а словно бы она уже там была, просто невидимая, и мне нужно было лишь увидеть её существование, признать её.

И, о чудо, я почувствовал. Сначала едва-едва: будто лёгкую рябь на абсолютно гладкой поверхности сознания. Потом чётче: холодок глины, её шероховатость под воображаемым прикосновением, её внутреннюю, спящую упругость. И связь. Пусть слабую, дрожащую, как паутина на ветру, но связь. Она была!

Я открыл глаза. Шары лежали неподвижно. Но в пространстве между ними воздух словно сгустился, стал вибрировать, как марево над раскалённым металлом. И этот мост держался.

Медленно, стараясь не нарушить хрупкое равновесие, я отступил на шаг. Связь дрогнула, но не порвалась. Ещё шаг, и ещё. На привычной дистанции в двадцать шагов я обычно чувствовал границу, тот самый предел, где контроль становился рваным, а затем резко обрывался. Я сделал ещё пять шагов. Сердце забилось чаще, но не от физической нагрузки, а от ментального усилия, будто я тянул невидимый канат, который с каждым метром становился всё тяжелее. Связь истончилась, стала похожей на тоненький лучик света, пробивающийся сквозь туман. Но она работала.

— Так, — пронеслось в голове. — Пусть маленький, но рост. И если не общей силы, то дальности контроля точно.

Теперь надо было проверить её на действие. Я мысленно, осторожно взялся за эту воображаемую нить. Не приказывая шарам катиться, а просто изменяя её натяжение.

И они двинулись, плавно, синхронно, друг на друга, как будто отталкиваясь невидимой силой. Между ними, в моём восприятии, действительно сияла теперь тончайшая, искрящаяся на грани видения нить эфирного резонанса. Теперь я начал раздвигать шары между собой, и остановил на расстоянии трёх метров друг от друга — максимальном, на котором связь ещё чувствовалась стабильной. Потом, уже смелее, начал водить их по периметру площадки, заставляя описывать круги, меняя скорость.

И всё это время я одновременно с этими манипуляциями пытался «нащупать» внутри себя тот самый источник, «магическую батарейку». Обычная анимация ощущалась как открытый кран: энергия текла, её уровень падал. Здесь же было иначе. Энергия не столько тратилась, сколько фокусировалась. Концентрировалась в той самой нити. Но концентрация эта была изматывающей. Это было не мышечное, а нервное истощение, будто я часами удерживал в полной неподвижности чугунную гирю.

Успех был, очевидный и измеримый. Дистанция увеличилась, пускай и незначительно. Контроль стал аккуратнее, изящнее. Шары двигались не как марионетки, а как связанные части единого целого. Но радости не было, потому что я чувствовал, как силы утекают с новой, пугающей скоростью. Это был не постепенный расход, а словно кто-то выдёргивал из меня жилы и вплетал их в эту искрящуюся струну связи. Каждый сантиметр дистанции, каждая секунда сложного управления оплачивалась тройной ценой — не просто ментальной усталостью, а глубоким, щемящим опустошением где-то в самом нутре. Три минуты. Я продержался всего три минуты.

Связь порвалась с чувством, похожим на обрыв струны на скрипке в самом тихом месте мелодии. Шары замерли, превратившись обратно просто в комки холодной глины.

Я присел, опершись ладонями о колени, глаза сами собой закрылись. В ушах зазвенело, в висках застучал тяжёлый молот. Всё тело прошиб ледяной пот, хотя на улице было довольно тепло. Перед глазами поплыли тёмные пятна, и знакомое, ненавистное чувство — «выжженная пустота» — накрыло с головой. Но к привычной усталости и моральной горечи добавилось новое ощущение: горькое, металлическое послевкусие на самой глубине души: прогресс есть, но цена непомерна. Я не просто устал. Я чувствовал, что потратил что-то более ценное, чем просто энергию, как будто отрезал по кусочку от собственного тела, чтобы сплести эту нить.

С минуту я просто сидел, тяжело дыша, пытаясь собрать метающиеся мысли в кучу. Потом встал, шатаясь, и подошёл к стене. Шары лежали безмолвно. Я собрал их, такие тяжёлые и безжизненные, и сунул обратно в мешок. Пальцы рук дрожали.

— Значит, так, — резюмировал я про себя, глотая подкативший к горлу ком. — Не сила, а утонченность. Не напор, а контроль. Афанасий Аристархович был прав, но он не договорил главного: за каждый сантиметр дистанции, за каждую каплю изящества придётся платить втройне. И такое ощущение, что частичкой себя.