Белый царь (СИ) - Городчиков Илья - Страница 18

Всё смешалось в гуле выстрелов, звоне разбиваемого стекла, рёве атакующих и коротких, отрывистых командах Черкашина. Я стоял на лестнице, ведя огонь из пистоля в тёмный проём окна, где мелькало чьё-то лицо. Пуля ударила в каменный откос, осыпав меня осколками штукатурки. Рядом один из людей Виссенто вскрикнул и повалился на бок, хватаясь за окровавленный бок. Ранение было скверным, зацепило его сильно. Может, и не дожить до утра.

— Они лезут на втором этаже с заднего фасада! — донеслось сверху.

Я бросился наверх. Один из индейцев уже лежал у окна с простреленной рукой, но продолжал яростно отстреливаться, перетянув кровоточащую рану тряпицей. Второй, молодой парень по имени Соколиный Глаз, меткими выстрелами сдерживал трёх человек, пытавшихся укрепиться на приставной лестнице. Я подбежал к соседнему окну, распахнул его и, не целясь, выстрелил в скопление людей внизу. Пистоль дал осечку. Тут же в окно грохнуло несколько выстрелов, заставив меня рухнуть на пол. Я тут же поднялся, взвёл пистоль заново и наконец выстрелил, почти не целясь. Пытавшийся взобраться наверх покатился по лестнице, сшибая остальных штурмующих на землю.

— Огонь на поражение! Не жди! — рявкнул я Соколиному Глазу, выхватывая топорик и с силой рубя по верхушке лестницы, упиравшейся в подоконник. Дерево треснуло, лестница закачалась и с грохотом рухнула вниз, увлекая за собой двух человек. Разбиться с такой высоты не разобьются, но любая травма сейчас была нам в плюс.

Передышка была короткой. Снизу доносился лязг и треск — дверь держалась, но баррикада за ней начинала поддаваться. И в этот момент с площади донёсся яростный крик. Я выглянул в окно, ведущее на главный фасад.

Пушку удалось подкатить. Её установили метрах в ста от здания, за развороченной телегой. Прислуга суетливо готовила орудие к выстрелу, отмеряя заряд. Расчёт был верен — они не станут бить по стенам.

Время кончилось. Мы были в ловушке. Каменные стены защищали от пуль, но не от картечи, летящей в оконные проёмы. А после залпа нас просто задавят числом.

— Все наверх! — закричал я, спускаясь вниз по лестнице. — Бросить первый этаж! Черкашин, Виссенто — ведите людей на второй этаж! Забаррикадировать лестницу!

Казак, весь в пороховой копоти, понял без слов. Он и оставшиеся в живых люди начали отходить, продолжая вести беспокоящий огонь через амбразуры в баррикаде. Я схватил тяжёлый судейский стол и потащил его к лестнице. Мы создавали новую точку обороны — узкую, уязвимую, но последнюю.

— Ну что, Павел, окончилось наше приключение? — осклабился беззлобно Черкашин, обнажая шашку. — Повеселимся напоследок?

— А куда деваться? — я хмыкнул, чувствуя на себе холодные пальцы смерти. — Конечно, повеселимся.

Мы сгрудились на лестничной площадке второго этажа. Нас оставалась горстка: я, Черкашин, три индейца, ещё двое казаков и Виссенто с тремя уцелевшими мексиканцами, все — в крови, в пороховой копоти, с безумными от натуги лицами. Лестница была узкой, и это наше последнее преимущество. Враги лезли, давя друг друга, ослеплённые яростью и уверенностью в скорой победе.

Черкашин, стоявший на ступеньке ниже всех, рубил шашкой с методичным, страшным хладнокровием. Каждый удар — короткий, тяжёлый, отточенный — находил цель. Отрубленные кисти, рассечённые лица, глубокие раны на плечах и шеях. Он был как каменная глыба, о которую разбивались волны. Но волны были бесконечны. Пуля просвистела у самого его виска, оставив кровавую борозду. Он даже не дрогнул. Вторая, выпущенная снизу из пистоля, ударила ему в бедро. Он осел на колено, но продолжал рубить, теперь снизу вверх, подсекая ноги тем, кто пытался переступить через падающих.

— Назад! — рявкнул я, пытаясь прикрыть его.

Он либо не услышал, либо проигнорировал. Третий выстрел был роковым. Выстрел раздался почти в упор, мелкой дробью. Весь заряд, картечь и мелкие гвозди, попал Черкашину в грудь и нижнюю часть лица. Он откинулся назад, на меня. Я едва удержал его окровавленную, безвольную массу, оттащил на пару ступеней вверх. Его глаза были открыты, но в них уже не было сознания, только шок и быстро темнеющая пустота. Дыхание стало булькающим, кровавым. Он был ещё жив, но это была уже агония.

Потеря Черкашина сломала последний хребет обороны. Враги, почувствовав слабину, рванули вперёд с новыми силами. Один из казаков, пытавшийся занять место атамана, получил удар в шею и рухнул, захлёбываясь кровью.

Мы откатились на самый верх, в коридор перед кабинетами. Пространства было мало, отступать некуда. Стреляли уже почти наугад, последними пулями. Потом в ход пошли приклады, ножи, кулаки.

Отчаяние подступало, холодное и удушающее. Оно сжимало горло, делало руки ватными, затуманивало мысли. Мысль о том, что всё — эта колония, эти планы, эта тяжело давшаяся свобода — рухнет здесь, в пыльном чужом здании, от рук сброда, казалась не просто горькой, а постыдной. Я видел, как падает Соколиный Глаз, сражённый ударом в висок. Видел, как Виссенто, прижатый к стене, отчаянно отбивается рукоятью сломанного пистоля, и его крик обрывается, когда клинок пронзает ему живот.

Инстинкт заставил отшатнуться в дверной проём одного из кабинетов. В руках — последний пистоль. Один заряженный ствол. Патроны кончились, пороховница пуста. За дверью слышался тяжёлый топот, тяжкое дыхание, победные выкрики. Они знали, что я здесь. Сейчас они войдут.

Мыслей не было. Была только липкая, всепоглощающая пустота поражения. Я взвёл курок, прицелился в центр дверного проёма. Хотя бы одного забрать с собой. Хотя бы…

В этот момент раздался пронзительный, нечеловеческий крик — не с этажа, а откуда-то снаружи. Я узнал его, понимая, что это один из казаков Черкашина, которого я потерял из виду ещё в начале боя за город. В его голосе прозвучало нечто, заставившее даже напирающих головорезов замереть на секунду.

Механически, почти не надеясь, я рванулся к запылённому окну кабинета, разбитому ещё в начале перестрелки. Упёрся руками в подоконник, выглянул.

И замер.

По главной улице, ведущей к площади, шла рота солдат. Не ополченцев, не колониальных сборников. Солдат. Строем. В тёмно-зелёных, почти чёрных мундирах, в киверах, с ружьями наперевес. Шли не спеша, чётко, развернувшись в линию. Блестели штыки. Над их стройными рядами развевался флаг. Не наш, колониальный, и не даже не испанский. Бело-сине-красный. Русский.

Они шли, и с их приближением улицы словно вымирали. Головорезы Мартинеса, только что бесновавшиеся на площади, застывали в нерешительности, разворачивались, начинали метаться. Первые выстрелы грянули со стороны новой силы — не беспорядочные, а точные, залповые. Люди в белых повязках падали, как подкошенные.

Рота работала просто прекрасно, вне всяких замечаний. Отлично экипированная, филигранно обученная, выкованная в горниле войны. Никогда бы не мог представить, что крепкая военная машина России окажется здесь так быстро. Казалось бы, немногим больше сотни человек, но они были здесь и били врага.

Я стоял, вцепившись в подоконник, и не понимал. Мозг отказывался обрабатывать увиденное. Это не были люди из Русской Гавани. Наша форма была другой, смешанной, наш строй — хоть и дисциплинированный, но не этот, вымуштрованный до автоматизма. Эти солдаты были сшиты по одной мерке, выточены, как детали одного механизма. И они были здесь. В сердце Калифорнии. Под имперским флагом.

Внизу, у входа в здание суда, началась паника. Штурмовики, поняв, что оказались между молотом и наковальней, бросились врассыпную. Некоторые пытались стрелять в приближающуюся роту, но те лишь перестроились, отсекая фланги, и продолжали методично продвигаться, стреляя и коля штыками.

Я не мог отвести взгляда. Не мог осмыслить. Только стоял, обливаясь холодным потом, с пустым пистолем в онемевшей руке, и смотрел, смотрел, пытаясь поймать хоть какую-то мысль в этом водовороте полного, абсолютного непонимания.

— Какого чёрта…

Я стоял у разбитого окна, пальцы впились в подоконник, пока рота в чёрно-зелёных мундирах доколачивала последних головорезов Мартинеса на площади. Разум отказывался верить. Регулярные части. Здесь. Сейчас. Пустой пистоль в моей руке вдруг показался смешной игрушкой. Сдавленный стон Черкашина за спиной вернул меня в действительность.