Пробуждение. Трилогия (СИ) - Смирнов Роман - Страница 59

— В школе говорят, — Светлана теребила край платья, — что ты выпускаешь врагов народа.

Сергей замер.

— Кто говорит?

— Девочки. Их родители рассказывают. Что ты освобождаешь преступников, что это опасно.

— И что ты думаешь?

Светлана помолчала.

— Я думаю, что ты знаешь, что делаешь. Но мне страшно, папа. Страшно, что тебя… что с тобой что-то случится.

Сергей взял её за руку.

— Послушай меня, Света. Те люди, которых я освобождаю — они не враги. Их посадили по ошибке, по ложным доносам. Они — обычные люди, которые работали, строили, жили. Им не за что сидеть в тюрьме.

— Но почему их тогда арестовали?

— Потому что система сломалась. Потому что легче арестовать невиновного, чем искать настоящего виновника. Потому что страх заменил справедливость.

Светлана смотрела на него — серьёзными, взрослыми глазами.

— И ты хочешь это исправить?

— Да.

— Но это опасно?

— Да.

Она сжала его руку.

— Тогда будь осторожен, папа. Пожалуйста.

— Буду.

Пятнадцатого июня — доклад Берии.

— Товарищ Сталин, Ежов активизировался. Встречи с региональными начальниками НКВД, закрытые совещания. Тема — «сохранение курса на борьбу с врагами».

— Он готовит сопротивление?

— Похоже на то. Пытается консолидировать своих людей.

— Против кого?

— Против вас, товарищ Сталин. Против вашей линии на «смягчение».

Сергей кивнул.

— Что он может сделать?

— Саботаж. Аресты будут продолжаться, несмотря на ваши приказы. На местах — его люди, они выполнят его указания, а не ваши.

— Как это остановить?

— Сменить людей. Убрать ежовских назначенцев, поставить своих.

— Это — масштабная чистка.

— Да, товарищ Сталин. Но без неё — ничего не изменится.

Сергей думал.

Чистка НКВД. Замена тысяч людей. Это займёт месяцы, может — годы.

Но альтернатива — продолжение террора. Тысячи арестованных каждый день. Страна, которая пожирает себя.

— Готовь списки, — сказал он. — Начнём с Москвы и Ленинграда. Потом — регионы.

— Сделаю, товарищ Сталин.

Семнадцатого июня — ещё один список на освобождение.

Двести тридцать человек. На этот раз — не только инженеры. Врачи, учителя, учёные. Люди, которых страна не могла позволить себе потерять.

Ежов снова пришёл с возражениями.

— Товарищ Сталин, среди этих людей — настоящие враги…

— Покажи доказательства.

— Есть показания…

— Выбитые показания — не доказательства. Мы это обсуждали.

Ежов стоял, сжимая папку. Руки дрожали — от злости или от страха?

— Товарищ Сталин, вы разрушаете всё, что мы строили. Систему безопасности, защиту государства…

— Я строю новую систему. Ту, которая защищает людей, а не уничтожает их.

— Это — предательство!

Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, страшное.

Сергей смотрел на Ежова — спокойно, без гнева.

— Ты обвиняешь меня в предательстве, Николай Иванович?

Ежов побледнел. Понял, что сказал лишнее.

— Нет, товарищ Сталин, я не имел в виду…

— Ты имел в виду именно это. И я запомню.

Он взял список, подписал.

— Выполняй. И больше не приходи с возражениями.

Ежов вышел молча.

Сергей смотрел ему вслед.

Развязка близилась. Ежов не выдержит — сорвётся, сделает что-то отчаянное.

И тогда — можно будет закончить.

Двадцатого июня — итоги месяца.

Сергей сидел в кабинете, перебирая бумаги.

Освобождено: триста сорок два человека.

Приостановлено дел: более пятисот.

Сменено начальников НКВД: двенадцать — в Москве и области.

Цифры, за которыми стояли живые люди. Триста сорок два человека, которые вернулись домой вместо того, чтобы сгинуть в лагерях.

Тухачевский — жив, работает.

Якир — освобождён, восстанавливается.

Уборевич — на свободе.

Корк, Фельдман — освобождены.

Армия — спасена. По крайней мере — её верхушка.

А внизу? Сколько ещё невиновных сидит в лагерях, гниёт в камерах?

Сотни тысяч. Может — миллионы.

Всех не спасти. Но можно спасти многих.

Сергей взял ручку, начал писать новый список.

Двадцать второго июня Сергей проснулся от странного ощущения.

Что-то было не так.

Он лежал в темноте, прислушиваясь. Тишина — обычная ночная тишина подмосковной дачи. Шелест листвы за окном, далёкий крик какой-то птицы. Ничего особенного.

И всё же.

Он посмотрел на часы: три сорок утра. До рассвета — больше часа.

Сергей встал, подошёл к окну. Территория дачи тонула в предрассветных сумерках. Посты охраны — на местах, огоньки папирос в темноте. Всё как обычно.

Почему тогда не спится?

Он вернулся к кровати, но ложиться не стал. Сел в кресло, закурил.

За последние дни Ежов вёл себя странно. Слишком тихо. После того срыва — «это предательство!» — нарком исчез с горизонта. Не звонил, не просил аудиенций, не присылал докладов.

Берия докладывал: Ежов пьёт, сидит на Лубянке, никого не принимает. Сломался? Возможно. Но что-то не давало покоя.

Сергей затушил папиросу, потянулся к телефону.

Связь с Лубянкой — прямой провод.

— Дежурный? Наркома.

— Товарищ Сталин, нарком отсутствует.

— Где он?

— Не могу знать, товарищ Сталин. Уехал три часа назад.

Три часа назад. В полночь.

— Куда уехал?

— Не докладывал, товарищ Сталин.

Сергей положил трубку.

Ежов уехал с Лубянки в полночь и не сказал куда. Это было необычно — нарком всегда оставлял координаты для связи.

Он снял трубку снова.

— Власика. Срочно.

Начальник охраны ответил через минуту — голос сонный, но быстро проясняющийся.

— Товарищ Сталин?

— Николай Сидорович, какая обстановка?

— Всё спокойно, товарищ Сталин. Посты на местах, периметр контролируется.

— Усиль охрану. Вдвое.

Пауза.

— Что-то случилось?

— Пока не знаю. Но будь готов.

— Слушаюсь.

Сергей положил трубку и подошёл к окну снова.

Небо на востоке начинало сереть. Скоро рассвет.

И тут он услышал — далёкий гул моторов.

Колонна шла по Рублёвскому шоссе без огней.

Пять грузовиков, три легковых машины. В кузовах — бойцы в форме НКВД, с винтовками и автоматами. Около ста человек.

В головной «эмке» сидел Ежов.

Он был трезв — впервые за много дней. Трезв и сосредоточен. Рядом — Фриновский, бледный, с папиросой в трясущихся пальцах.

— Николай Иванович, может, ещё не поздно повернуть?

— Поздно, — Ежов смотрел в темноту за окном. — Поздно с того момента, как он начал нас уничтожать.

— Но это же… это же…

— Это — единственный выход. Он хочет разрушить органы, разрушить всё, что мы создавали. Освобождает врагов, сажает наших людей. Ты видел приказы последних недель?

Фриновский молчал.

— Вчера он подписал список на освобождение двухсот человек, — продолжал Ежов. — Двухсот! Людей, которых мы годами ловили. Теперь они выйдут на свободу и будут мстить. Нам, нашим семьям.

— Но арестовать самого…

— Не арестовать. Изолировать. Временно. Пока не разберёмся.

Фриновский покачал головой, но промолчал.

План был простой. Охрана дачи — рота, около ста человек. Но ночью на постах — не больше тридцати. Остальные спят в казарме. Если действовать быстро, решительно — можно захватить периметр до того, как они проснутся.

А потом — разговор с хозяином. Убедить его, что он неправ. Что органы нужно беречь, а не громить. Что враги — повсюду, и нельзя распускать руки.

Убедить — или…

Ежов не додумывал эту мысль до конца.

— Сколько до дачи? — спросил он.

— Семь минут, — ответил водитель.

Власик поднял тревогу в четыре ноль три.

Телефон в казарме разрывался, бойцы вскакивали с коек, хватали оружие.

— Что происходит? — командир роты, капитан Круглов, застёгивал гимнастёрку на ходу.

— Колонна на подъезде, — Власик был спокоен, но глаза выдавали напряжение. — Пять грузовиков, около ста человек. Без предупреждения, без документов.