Прекрасная эпоха (СИ) - "Greko" - Страница 16

Мой поезд превратился в госпиталь на колесах. Приехавшие со мной врачи из Черни занялись ранеными и искалеченными людьми. Я пытался также организовать подобие команды спасения. Но что мы могли сделать? Слабым людишкам не справиться с мощью природы, способной отбросить на полверсты 160-пудовые чугунные трубы бывшего коллектора.

Тем не менее, спасатели приступили к работе. Подходили поезда с рабочими, они, вооружившись тачками и лопатами, отважно спустились вниз и осторожно, слой за слоем, принялись снимать глину, чтобы не повредить тела. Да, тела — живых там не было.

Несколько дней слились в один бесконечный кошмар. Десятки трупов, извлеченных из общей могилы, стенания родственников, мечущиеся инженеры, орущие на рабочих, измазанных глиной до макушек, суета прокурорских, жалкий лепет путейских генералов, толпы равнодушных зевак, сбежавшихся на бесплатное зрелище, электрический свет по ночам — его привезли слишком поздно — все это камнем давило на сердце, и я глотал капли, прописанные врачом, спал урывками, ел что придется, позабыл о гигиене и внешне напоминал чудовище, пугая всех своим видом.

— Начальника Курской железной дороги под суд! — рычал я, стоило кому-то вякнуть, что виновны не люди, а стихия. — И до владельцев дороги доберусь, все причастные ответят.

— Обходчики не доглядели, — лепетали железнодорожники и тут же затыкали рты, видя, как фосфорным блеском загорались мои воспаленные глаза.

— Прикажете арестовать руководство дороги? — спросил меня прокурор из Москвы на восьмой день после трагедии.

— Немедленно в кутузку! В общие камеры! Мы копаем уже неделю, а конца и края не видно — больше сотни погибших! Я на мясо не могу смотреть! Я! Кто смертей на войне навидался!

Ко мне повадились ходоки-просители, и одним из первых прибыл Витте. Он, как ни странно, никого выгораживать не стал:

— Нужно дороги в казну выкупать, иначе подобные безобразия не прекратятся. Если владельцев хорошенько сейчас взгреть, остальные станут уступчивее. Рекомендую затянуть следствие, чтобы на виновных не распространилась амнистия по поводу коронации.

Я чуть не жахнул себя по голове. Коронация! За всей нервотрепкой из-за трагедии совсем о ней забыл. Пришлось срочно возвращаться в Москву. Вот и съездил к Юзу.

В спецпоезде, отбывшим обратно в Москву, Клавка худо-бедно привел меня в порядок. Выжатый как лимон, душевно опустошенный я уселся перед зеркалом. Всматривался в свои глаза, надеясь увидеть в них отблеск Дяди Васи. Генерал все эти мучительные дни поддерживал меня как мог — ободрял, напоминал про капли, не давал сойти с ума или взорваться моему внутреннему пороховому погребу, сдерживал в желаниях разорвать на клочки виновных. Случившееся требовало осмысления, и моя чертовщина со мной поделился:

— Не думал, что так запущено! А случись такое во время мобилизации? Или войны?

Я напомнил о трагедии 75-го года, когда сгорел поезд с новобранцами. К ней, кстати, был причастен Витте, который выкрутился, но получил насмешливый титул герцога Тилигульского.

— Что Сереженька изворотливая сволочь, я и без тебя знаю. Но полезен, и мысли у него дельные. Вот пусть он с твоей подачи займется реформой железных дорог, нам это позарез нужно, и для войны, и для промышленности.

Поясните свою мысль.

— Что тут пояснять? Курская дорога встала на месяц, а то и больше. А если так отрежет наш завод? Стоп производство?

Держать запасы…

— На месяц, два, три? В трубу вылетим.

Какой же вывод? Все бросить? Ждать, пока наладят работу чугунки?

Неожиданно Дядя Вася развеселился.

— Решение есть. Причем такое, что мы многие препоны разом снимем.

Ну же, не томите!

— Помнишь разговор с французскими генералами? Об их военном производстве, о том, что на них работают австрийцы и немцы?

Было такое, припоминаю. Затворы им в Богемии и Меце вытачивают. Даже штыки куют.

— Что нам мешает на первых порах повторить этот опыт?

Это была настолько изящная идея, что я вскочил и заметался по купе, даже захохотал. Встревоженный Клавка сунул нос, решив, что я спятил, но был сразу изгнан.

Дядя Вася, я говорил, что вы гений⁈ Ну, конечно, как я сам до этого не дошел⁈ Сложные детали тех же винтовок производить за границей, а сборку в России. Этим мы разом убьем двух зайцев — и резко ускоримся, и добьемся качества.

— И заплатим их же деньгами! — поддержал мой смех Дядя Вася. — Только о своей промышленности забывать не стоит, будем ее потихоньку подтягивать до нужного уровня. А пока и немец на что сгодится.

Настроение резко поднялось. А по приезду в Москву пришел себя окончательно, и все благодаря ушастому нескладному юнцу с цыплячьей шеей, в лихо заломленной бескозырке и при штыке в кожаных ножнах на боку — он ждал меня на перроне. Наш недоросль Николенька! Нет, не так! Юнкер Александровского училища Николай Бахрушин, кавалер медали Боснийского королевства!

— Глазам не верю, ты ли это? Дай обниму! — схватил в охапку, завертел пред собой. — Возмужал-то как, вытянулся. Да вдобавок пошел по военной стезе! Что, паучок, вытянул гимназию?

— Так точно, ваше высокопревосходительство! — гаркнул Коля.

— Ну угодил, угодил. Первогодка?

— Пока числюсь в «фараонах», но «обер-офицеры» ко мне со всем уважением*, — принялся хвалиться наш пострел. — В училище на хорошем счету. В предметах преуспеваю, особенно в артиллерийских. Благодаря имеющемуся военному опыту и…

* Фараоны — юнкера-первогодки, обер-офицеры — тут юнкера второго года

Я расхохотался и похлопал по плечу, обтянутом белой гимнастической рубахой с красными погонами.

— И благодаря личному знакомству с самим Скобелевым, — закончил за Колю.

Юноша покраснел, возмущенно запыхтел:

— Не просто знакомому, а вхожему в круг «рыцарей» Ак-Паши! Знали бы вы, Михал Дмитрич, как тошно порой среди юнкеров! У них одни танцы да пиво на уме. Выпускники пороху не нюхали, смерти в глаза не смотрели, ко мне зачастили: как оно там, на войне?

Я вздохнул: тяжелая нашему недорослю выпала доля, повидал он то, что в его возрасте и не нужно бы, возмужал до срока…

— Ваше высокопревосходительство! Я к вам с нижайшей просьбой. Не похлопочите о переводе в Михайловское училище? Прикипел я сердцем к гатлингам, все время их вспоминаю. Хочу выпуститься артиллеристом.

— В пулеметчики его! В первого русского офицера, кто освоит «Максим»! — тут же возбудился Дядя Вася.

Так кроме вас нет никого, кто мог бы научить.

— Верно. Тогда надо его на завод к Хайрему командировать, пусть матчасть выучит.

Что выучит?

— Материальную часть, сам пулемет, устройство и так далее. Пусть прототипы на стрельбище испытывает.

Но регулярное артиллерийское образование все-таки нужно. И практика у Барановского не помешает.

— Артиллеристом, говоришь… Хорошо, будет тебе Михайловское.

Николенька просиял.

— Но служить будешь в Ижевске.

Улыбка сползла с его лица, как сгоревшая на солнце кожа.

— Не бойся, там тебе такое дело выпадет, первым в мире будешь!

— Есть, в Ижевск!

— Ступай, юнкер.

Он козырнул, лихо развернулся и уже отработанным в училище строевым шагом покинул перрон.

Я смотрел в след Николеньке и на глазах дрожали слезы: пока есть у России такие юнкера, ничто ее не сломит, даже петербургская сволота, дураки и дороги!

— Хорошо курсантов дрючат, — одобрительно отозвался Дядя Вася.

Тяжелый удар большого колокола с Ивана Великого поднял над площадью голубей. Через мгновение птичьи стаи сорвались в полет и над всей Москвой — сигналом им послужил малиновый перезвон сорока сороков московских храмов. Хор из пятисот человек запел народный гимн.