Прекрасная эпоха (СИ) - "Greko" - Страница 10

— Это семейное дело, — покивал Михаил Николаевич.

— Да, но, если его не решить, я не смогу идти дальше. Не справлюсь с онемеченным болотом.

Великий князь поморщился. Не нравились ему мои нападки на русских немцев.

— А ведь это переворот, Миша! То, что ты задумал, и есть самый настоящий переворот, только проведенный изнутри, под ковром. Всколыхнул ты Петербург, напугал до животных колик. Ко мне бегают все кому не лень и умоляют тебя угомонить.

Ну что сказать? И тут председатель Госсовета прав на все сто. Не осталось в столице равнодушных, она в ужасе застыла, двери многих салонов захлопнулись, игорные клубы опустели. Абаза, известный на весь мир картежник, в шутку мне жаловался, что не с кем банчок соорудить. Глаза такие честные-честные, а внутри тень страха — даже непотопляемый министр финансов побаивался. Что ж тогда сказать о других? Павла Шувалова, одного из главных фигурантов комплота, на допросах хорошенько так помяли — барон Велио вдохновился моим примером. Слух о том, как я ногами ребра пересчитал жандармскому генералу, передавался из уст в уста. Плевать, что ты граф, барон или свитский генерал: виновен — пожалуйте в кутузку.

Вся эта шушера не чета народовольцам, язык у нее развязался быстро. Тот же Дельсаль очень быстро признался, что Федорова удалили из Дворца по прямому приказу совета старейшин. Да и не били схваченных террористов — мне еще с демократами нужно как-то общий язык найти. Диктатура воли — вещь сложная, не всем дано ее сердцем принять. Даже когда она дополнена столь либеральным начинанием, как подготовка первых выборов в России — проект Лорис-Меликова единогласно утвержден на Совете министров. Объявлено о создании двух комиссий — финансовой и административной, с участием выборных от земств и крупных городов.

Пока только объявлено. Как будет дальше, зависит от Лорис-Меликова. Сделан лишь крошечный шажочек к конституции.

… Я потянулся в постели. Встал. Воспользовался «ночным генералом». Посмотрел в окно.

Светало.

Бессонная ночь, и не заснуть. Слишком возбуждена голова.

Подошел к туалетному столику, уселся, вооружился щеткой и занялся расчесыванием щекобардов. Как медитация. Туда-сюда…

Эти комиссии… Пересмотр городского и земского положений это важно, но куда важнее дела крестьянские. Дядя Вася мне весь мозг выклевал — не решите аграрный вопрос, вам конец! Я и сам видел, как много напутали реформаторы 60-х. Вместо того чтобы освободить крестьянина, его загнали из кабалы помещика в кабалу исправника. И душат выкупными платежами. И земли ему не хватает. И зреет, зреет страшное, ждут своего часа топоры под лавками. Михаил Тариэлович предлагает перевод бывших крепостных на обязательный выкуп со снижением выкупных платежей. А я ему намекнул, чтобы запретили армию привлекать к подавлению крестьянских бунтов. Нужен институт посредников. И огромная просветительская работа. Вот только кто ее будет проводить? Раскаявшиеся народники?

Почему нет? А вдруг почуют господа-нигилисты, что свежий ветер по России понесся, что появилась надежда все исправить, что появились шансы сделать что-то полезное, не ломая стульев? И шанс на личную карьеру — куда ж без этого? Глядишь, перестанут о своем социализме грезить.

Мечты, мечты… Пока не расчищу сановные авгиевы конюшни, ничего не поменяется. А чтобы их расчистить, нужно, чтобы Государь решился сделать ой какой непростой шаг. Если сделает, продолжу. Не сделает — пиши пропало. Сегодня все решится. Сегодня вместе с Михаилом Николаевичем идем на прием с докладом о результатах расследования. И Россия вздрогнет, заскрипят, приходя в движение, колеса, дождавшиеся смазки. Или не сделает, не заскрипят.

Или-или.

На набережной Екатерининского канала поминали в бозе почившего Великого князя Сергея Александровича. Не панихида, не отпевание, просто отдать дань памяти царскому сыну, павшему от рук подлых убийц, возможность помолиться за него на месте его смертельного ранения. Из четырех елей в кадках, верхушки которых соединили крест-накрест зелеными, туго скрученными в канат ветвями, соорудили не то памятник, не то временную часовенку, внутрь поместили икону, банкеты по периметру украсили венками. Позже на этом месте установят деревянную часовню, а пока так.

Двое часовых от лейб-гвардии охраняли памятник. Слишком свежи воспоминания — на льду до сих пор чернели проплешины от двух взорвавшихся бомб. Ждали императора, но он не явился. А толпа собралась изрядная — цвет столицы. И у всех траурное выражение на лице, даже испуганное. Перешептывались, на меня посматривали искоса — кто с волнением, кто со страхом, а кто и с ненавистью.

Ну еще бы! Слухи передавались весьма тревожные. Говорили, что великий князь Владимир присоединился к брату, внезапно умерев от нервического припадка. Что другой брат, Алексей, отчего-то вдруг сорвался то ли в Ниццу, то ли в Париж в весьма веселом расположении духа и в компании с моей ветреной сестрицей Зинок, открыто наставлявшей рога своему мужу, герцогу Лейхтенбергскому. С ними отбыл и младший, Павел. Этот, напротив, был сильно чем-то опечален.

— Точно вам говорю, — шептал за моей спиной какой-то сановник, — грядет коронация княгини Юрьевской, и Александровичи демонстративно разъезжаются, ибо не одобряют сей акт.

— О, по-вашему, получается, что великий князь Владимир так расстроился, что от горя заболел и умер?

— Тише! Зачем так громко на столь щекотливую тему?

— Что уж тут таиться, если весь Петербург только о том и говорит? Династический кризис! Вот увидите, года не пройдет, как Георгия Александровича объявят цесаревичем.

— Это невозможно! Есть же закон!

— У нас закон — воля императора!

— Сделать бастарда наследником? Этого Европа не поймет-с.

— Кто знает, что будет завтра? Не приведи господь, доживем до конституционной монархии…

— Типун вам на язык!

Собеседники зашептали еще тише, я слышал лишь отдельные слова, вернее имена — Екатерина Третья, Лорис-Меликов, Скобелев…

Скобелева вам подавай⁈ Так вот он я, получите!

Развернулся и в упор уставился на побелевшие лица. Не знаком я был с этими господами, наверняка штатскими генералами. Замерли ни живы, ни мертвы, с ужасом взирали на меня, проглотив языки. После того как я снес Победоносцева, многим уже казалось, что для меня нет авторитетов и чинов — любой мог попасть под нож. За какие грехи? Был бы человек, а грех найдется, а с этой петербургской сволочью и искать особо не нужно — все в дерьме замазаны. За редким исключением. За редчайшим.

Вот к такому человеку я и собирался. Меня ждал председатель первого среди всех российских судов, Петербургского.

Анатолий Федорович Кони, умница и специалист каких поискать, вот уже как три года находился под страшным прессом — ему не могли простить дела Засулич. Выдавливали всеми правдами и неправдами, но он держался. По его словам, «чего ждать остальным, если добровольно, с готовностью и угодливой поспешностью я откажусь от лучшего своего права — от несменяемости, стоит лишь попугать меня неудовольствием высших сфер?» Как по мне, позиция, достойная уважения!

Между тем, меня по секрету просветили, что вины Кони в деле Засулич не усматривается. Болван-прокурор довел до абсурдного решения присяжных — не виновна! Председатель же суда с самого начала предвидел, что выйдет худо и просил вести дело в особом судопроизводстве, главное — чтобы по закону. Но даже для него приговор оказался неожиданностью.

Похожий на старого шкипера, только без трубки, Анатолий Федорович встретил меня без особого восторга. Его некрасивое лицо с резкими чертами было напряжено — я поспешил его успокоить.

— О деле Засулич ни слова. Хочу предложить вам занять пост обер-прокурора по уголовным делам в министерстве юстиции.

Кони опешил.

— Это какая-то уловка? Министр юстиции Набоков делал заходы в этом отношении, но он предлагает мне — специалисту именно по уголовном праву — пост председателя департамента по гражданским делам. Все лишь бы для того, чтобы убрать меня с поста судьи!