Земля зомби. Гексалогия (СИ) - Шторм Мак - Страница 126

Я обвел поляну взглядом, Кузьмич о чем‑то спорил с Артемом, интенсивно размахивая руками, как будто пытался взлететь. Артём с улыбкой ему отвечал. Витя, кокетливо сверкая очками, флиртовал с одной из девушек, та отвечала ему взаимностью, остальные вроде нормально к этому относились. Кирилл с одним из парней задирали куртки, закатывали рукава, показывая друг другу свои многочисленные татуировки, обсуждали их. Берсерк достал из своего рюкзака еду и радостно её поглощал под удивлёнными взглядами непривыкших к такому зрелищу музыкантов. Приняв окончательное решение заночевать тут, ору:

– Кузьмич, какого хера у нас еще не налито?!

Перестав махать руками, престарелый пройдоха заспешил к своему рюкзаку, выдав на ходу свою фирменную фразу:

– Меня о таком не нужно дважды просить!

Разлив самый эталонный напиток по версии Кузьмича, водку, всем по стаканчикам, он задвинул тост:

– За новых знакомых, которые по всем законам гостеприимства пригрели нас у своего костра! Хоть играть они не умеют, но компенсируют это задором, а мастерство придет со временем! Выпьем за то, чтобы струны не рвались, душа пела, а за ней в пляс пускалось тело!

Стукнувшись стаканами, все осушили их до дна. Один из парней спросил:

– Отец, а ты сам‑то играть умеешь?

Кузьмич сфокусировал на нём взгляд и, будучи уже немного дерзким от выпитого алкоголя, ответил:

– Дай мне гитару, обычную шестиструнную, и я покажу вам, щенкам, как играет тот, кто видел воронежские легенды вживую и выпил с ними немало водки, пока вас еще в проекте даже не было!

К моему облегчению, немного хамоватое поведение Кузьмича не вызвало конфликта, все только заулыбались, а парень принес Кузьмичу гитару. Тот аккуратно взял её из его рук, присел боком к костру, пробежался пальцами по струнам, вслушиваясь в звуки и удовлетворённо хмыкнув, проговорил:

– С вас за каждую песнь по стакану! Первая мелодия, уверен, всем знакома, поэтому не стесняемся подпеваем.

Заиграв на гитаре, перебирая пальцами струны, запел:

«Изгиб гитары желтой ты обнимаешь нежно,

Струна осколком эха пронзит тугую высь…»

Этот, без преувеличения, хит Олега Митяева, звучавший у каждого костра в нашей стране, да и далеко за её пределами, знал каждый, поэтому Кузьмича поддержали буквально с первых слов, начав всеми ему подпевать. Рядом с потрескивающим костром, играющим языками пламени, эта песня оживала, творя волшебство и погружая всех в расслабленно‑счастливое состояние. Когда прозвучал последний аккорд, один из парней поднес Кузьмичу стакан с водкой и сказал:

– Моё почтение, стакан честно заслужен!

Кузьмич ловко опустошил тару и, закусив килькой в томате из открытой банки, довольно крякнув, продолжил:

– А теперь наша родная, воронежская, группа «Сектор Газа»! Я выбрал песню, которую не все знают, но моему сердцу она особенно мила. Творчество Юры, как и он сам, бессмертны в веках. Кто знает слова, подпевайте!

«У нас есть своя фирма «Cамогонщик корпорейшн»,

Мы на дому устраиваем самогонный сейшн,

Мы с детства спекулянты, торгаши и алкаши,

Борьба за трезвость нам приносит только барыши!

Мы гоним самогон!

Мы гоним самогон!

Мы гоним самогон!

Мы гоним!»

Эту песню я слышал, но наизусть не помнил, поэтому просто наслаждался игрой гитары. Закончив играть, Кузьмич хлопнул еще один поднесённый стакан. После, закурив сигарету, он рассказал:

– А теперь я вам поведаю о человеке с нелегкой судьбой. Константин Ступин, он же Ступа. Многие знают его как автора фразы, ставшей в своё время популярной: «Ты втираешь мне какую‑то дичь!». Но мало кто знает, какие он сочинял душевные песни и как мастерски играл на гитаре. Живя в Орле, он не раз посещал Воронеж. И вот что я вам скажу, это настоящий неоценённый бриллиант в русском роке. На него смотреть без слез нельзя было, зубы через один, как частокол, многократно переломанный нос. Но стоило ему взять в руки расстроенную гитару без половины струн и запеть, то сразу понимаешь, это талант и человек поёт душой! Его биография неоднозначна, он точно не был образцом для подражания, но мы сейчас ведь за музыку говорим? А в ней он был чародеем и волшебником. Человек всю жизнь тлел, чтобы под конец вспыхнуть ярче многих звезд. Как я уже говорил, пока живо творение человека, он жив в наших сердцах, приготовитесь пустить в свое сердце Ступу с его песней «Дождь»!

«Шел дождь, пел ветер,

Горел камин,

Еще одно столетье унесло, как дым.

И я, и ты уйдем за ним, оставив только тени!

Я знаю, всё растает,

Как папиросы дым

Мои следы своруют, чтоб пройти по ним,

И только тень моя напомнит обо мне!

Шел дождь, пел ветер,

Горел камин,

Еще одно столетие унесло, как дым,

Моя тень ворует чьи‑то сны, чужие грезы!»

Пропел Кузьмич хриплым голосом и, отложив гитару в сторону, сказал:

– Учитесь щеглы, пока есть у кого. А то всё так и смотрите по заграницам, в упор не замечая, что, есть своё родное и не хуже.

Сильно опьяневший Кузьмич, приняв из рук парня очередной стакан водки, проглотил его за пару секунд. Витя поднялся и, пьяно пошатываясь, проговорил:

– Товарищи, сейчас я вам настоящую песню!

«Неба утреннего стяг…

В жизни важен первый шаг.

Слышишь, реют над страною

Ветры яростных атак!

И вновь продолжается бой,

И сердцу тревожно в груди,

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!

И Ленин такой молодой,

И юный Октябрь впереди!»

Витя играть и петь не умел, стуча по струнам, он громко орал слова во всё горло, заставляя всех у костра болезненно морщиться. Когда он закончил петь, Кузьмич произнес:

– Почему я не удивлен выбором песни? Эй, реинкарнация Ленина лысеющая, слезай со своего броневика и иди ко мне, налью! Пока ты нас всех не лишил слуха. По сравнению с твоей музыкой, картавый говорит просто ангельским голосом, хотя до этого я думал, что ужаснее ничего в жизни не слышал.

Дальше у костра началось пьяное безумие и полная вакханалия. Берсерку сказали, что с его данными сам бог велел ему быть ударником на барабанах и даже попробовали его научить. Но быстро оставили эти попытки после того, как от его ударов пришел в негодность второй барабан. Ребята со смехом сказали:

– Не то, чтобы нам жалко эти барабаны, мы их все равно нахаляву набрали с запасом, но остался последний! Ехать за новыми пока что лень, поэтому пока остановим наши тренировки и пощадим последнего из могиканов‑барабанов.

В этот раз даже Виктор умудрился прилично так напиться и веселил народ тем, что пытался поднять одну из девушек на руки и постоянно падал вместе с ней. Закончилось всё тем, что у него сломались очки на переносице ровно на две половины. Одну половину он умудрился потерять, и теперь, если нужно было что‑то рассмотреть, он доставал из кармана ровно половину очков и смотрел на мир одним глазом. Увидев это Артем, пошутил:

– У Вити теперь пол‑очка!

И начал заразительно смеяться, заставляя всех подключиться к своему смеху и хохотать до слез. Дальше много пили, играли и пели, устраивали танцы и очень весело проводили время. Сон на меня накатил внезапно, вырубив прямо у костра.

Пробуждение было крайне неприятным. Костер еле тлел и было прохладно, а из‑за сна в неудобной позе всё тело затекло и ломило. Добил меня, окончательно испортив утро, громкий хриплый крик Кузьмича, который, лупя по струнам гитары, орал во всё горло:

«– Над родною страной солнышко встаёт,

А российский мужик пьяный уж орёт!

Наплевать на колхоз, тьфу! И на завод!»

С трудом открыв глаза, я увидел нарушителя спокойствия. Кузьмич, одетый в косуху на голое тело и в семейных трусах, волосы на его голове стояли дыбом, сам он стоял босыми ногами в снегу и, держа в руках гитару, со всей силы бил по струнам. Тоже мне, престарелый панк нашелся, поискав взглядом, чем запулить ему в голову, чтобы прекратить ужасные звуки, которые он издавал, я увидел бутылку из‑под водки. Взяв бутылку в руку, я прицелился и запустил её в престарелого балагура. Кузьмич на удивление ловко отбил бутылку гитарой, скорчив мне зверскую рожу, не прекращая орать, поскакал в обжитые дома. Уже через минуты оттуда посыпались разнообразные проклятия. Я посмеялся и, найдя дрова, начал кидать их в ещё тлеющие угли, чтобы заново разжечь костёр. Хорошо отдохнули, ничего не скажешь, теперь главное всех найти, и чтобы хоть один из тех, кто может водить машину, был в состоянии это делать.