Смерш – 1943 (СИ) - Ларин Павел - Страница 23

— Ну? — поторопил я.

— Он стоял в тени, курил. Одет… ну, как майор. Да, точно. Майор и есть. Эмблемы змеиные.

— Медик? — переспросил Карась. — И что с ним не так? Медиков тут полно, госпиталь рядом.

— Не, начальник. Этот не такой. У наших лепил… — Вор испуганно посмотрел на старлея и тут же исправился, — У наших врачей глаза уставшие. А этот… Стоял, будто лом проглотил. Я к нему сзади подошел, тихо, что твоя мышь. Уж поверь, опыт имеется. Меня ни один фраер не почует. Хотел чемоданчик экспроприировать, пока он на паровоз смотрел. Только руку протянул…

Вор передернул плечами, словно от озноба.

— А он меня срисовал. Не знаю как. Спиной, что ли, почуял. Обернулся резко, перехватил мою руку. Как в клещи взял. Я думал — всё, хана. Сейчас орать будет, патруль звать, зубы выбьет.

— А он?

— А он даже голоса не повысил. Улыбнулся так… криво, одними губами. Глаза ледяные, пустые, как у дохлой рыбы. И говорит тихо: «Брысь отсюда» Ага. И отшвырнул меня, как котенка. Сильный, хоть с виду и не скажешь. И еще…

— Что еще? Вспоминай! — Карась встряхнул вора.

— Запах. От него несло хорошим, земляничным мылом. Чистоплюй. Брезгливый. Платочек достал, руку вытер после того, как меня коснулся. А на руке…

Вор замялся.

— Ну⁈

— Наколка. Странная. В виде молнии. Между большим и указательным пальцем. Вот такая.

Щипач ногтем начертил на ладони знак. Это была руна. Совило. В принципе, любой фашист может её наколоть.

— Опиши его детально, — потребовал я. — Лицо.

— Лицо…Плохо разглядел. Глаза серые. Вроде. Морда такая… Как у благородных. А шрам имеется, это да. Все как вы говорили.

— Куда он пошел? Видел? Или на перроне остался? — спросил Карась.

— Нееее… Он почти сразу двинул к комендатуре. Смотрел на часы свои, будто время засекал. Все. Больше ничего не знаю. Хоть режьте!

— Вали отсюда, — бросил Мишка.

Вор не стал ждать повторного предложения. Рванул так, что только пятки сверкали. Секунда — и он растворился в темноте быстрее, чем паровозный дым.

Мы остались одни в проулке.

— Медик, значит… — протянул Карась, убирая нож за голенище. — Майор.

— Да. И был в комендатуре. Совсем недавно. Что-то узнавал. График? Маршрут?

— Надо проверить, — кивнул Карась. — Идем. Его дежурный должен запомнить.

Мы вышли из тупика и направились обратно к станции. Теперь хотя бы понятно, кого искать. Не просто абстрактного диверсанта, а конкретного человека. Майора медслужбы со шрамом.

Здание комендатуры ВОСО выглядело как самый настоящий муравейник. С очень раздраженными, громко матерящимися муравьями. Раскаленный, бурлящий котел за секунду до взрыва.

Жизнь здесь не просто била ключом — она лупила по голове, оглушая ядрёной руганью и табачным дымом.

В узком коридоре, освещенном тусклыми лампами, стоял такой густой, сизый туман от самокруток и папирос, что хоть топор вешай. Казалось, воздух можно рубить кусками и выносить наружу. Дышать нечем.

Народу — не протолкнуться. Июнь сорок третьего, подготовка к генеральному сражению. Железная дорога работает на износ.

Любая задержка, любая поломка или налет авиации создавали чудовищные пробки. И все, кого это не устраивало, стекались сюда, в комендатуру.

У фанерных окошек, срывая голоса, ругались начальники эшелонов — командиры полков и батальонов.

— Дай мне «овечку», тыловая ты крыса! В бок тебе дышло! — орал какой-то озверевший майор-артиллерист на бледного «писаря». — У меня люди в теплушках парятся, а вы в тупик загнали! Дашь? Или я за себя не ручаюсь!

Рядом толкались замотавшиеся в усмерть интенданты. У этих была своя беда — «потеряшки». При переформировании составов вагоны с полевыми кухнями, овсом или снарядами часто отцепляли и загоняли в дальние тупики.

— Вагон с фуражом! — причитал капитан из хозслужбы. — Куда вы его дели? Чем я лошадей кормить буду? Выпишите талон на продпункт. Хоть людям еды взять!

Вдоль стен, сидя прямо на полу, дремали транзитные офицеры. Те, кто возвращался из госпиталей или ехал по какой-то другой надобности.

Им нужен был только «компостер» — печать в предписании и посадочный талон. Любой. Пусть даже на тормозную площадку товарняка. Нужный штамп приходилось ждать часами. А иногда и подольше.

Я смотрел на эту вакханалию во все глаза. Она меня, мягко говоря, удивила. Всегда думал, что в военные годы, при Сталине, царил идеальный, железный порядок. Всё работало четко, как часы. Оказывается, ничего подобного.

Война — это хаос. Это дефицит всего: путей, воды, паровозов. Да и человеческую натуру никто не отменял. Бюрократия, она вездесущая, бессмертная.

Каждый бился за свой кусок ресурса, за свой эшелон, угрожая трибуналом и жалобами лично Рокоссовскому. Боюсь, если бы все эти жалобы реально доходили до Константина Константиновича, ему некогда было бы воевать.

Карась окинул творящийся бедлам хмурым взглядом. «Цыкнул» сквозь зубы. Собрался плюнуть, посмотрел на пол. Передумал. А потом вдруг резко рванул вперед. Без церемоний. Активно работая локтями и плечами, он двигался прямо через толпу, разрезая ее как ледокол.

— Дорогу! — рычал старлей направо и налево, — Пропустите! А ну подбери свои чемоданы! Сам сволочь! Всем надо! Всем! И мне надо! Больше всех.

Он прокладывал путь к кабинету дежурного помощника коменданта — единственного человека, который в этом сумасшедшем доме что-то решал. Я шел вслед за старшим лейтенантом. Молча. Конкретно сейчас его нагловатая натура была очень кстати.

Пару раз в нашу сторону рыкали какие-то замученные ожиданием офицеры:«Куда прешь без очереди⁈»

Потом, увидев зверское, не предвещающее ничего хорошего лицо Карасёва, благоразумно замолкали. Да и моя форма непрозрачно намекала на органы госбезопасности. Я ее еще не сменил.

Толпа нехотя расступалась. Нам в спину летели недовольные взгляды и тихое недовольное бормотание.

Наконец, добрались до нужного кабинета. Карасев, сходу, без всяких стеснений, без стука, распахнул дверь. Я тактично просочился за ним.

Здесь было тише, чем в коридоре. Толстые стены гасили гул человеческих голосов. Однако напряжение никуда не делось. Оно чувствовалось в воздухе.

Дежурный, молодой мужик лет тридцати, сидел за столом — капитан с красными, как у кролика-альбиноса, глазами. Этот стол был завален требованиями на топливо, путевыми листами, графиками движения и накладными. На стене висела огромная схема путей, испещренная пометками.

Капитан вдохновенно орал в трубку телефона. Надрывался так, что у него пульсировали вены на висках.

— Какой к черту тупик⁈ У меня тридцать четвертый с важным грузом на подходе! Если вы мне горловину забьете «порожняком», я вас под трибунал отдам! Гоните его на запасной!

Он бросил трубку, от души выматерился и, наконец, заметил наше появление.

— Вы кто такие? Почему без предупреждения⁈ Выйдите! — рявкнул капитан.

— СМЕРШ, — коротко «обрадовал» я нервного товарища.

Карась тут же молча шагнул вперед, положил поверх графиков бумажку с размашистой подписью генерала Вадиса и печатью Управления контрразведки фронта. Так понимаю, соответственно этому документу, мы можем «без предупреждения» в любые двери не только входить, но и забегать, выбегать, хоть на голове стоять.

— Нам нужна информация. Быстро, — резко сказал Карасев.

Капитан замер, уставившись в документ. Помолчал. Потупил. Затем медленно поднял взгляд. Устало потер переносицу. На этом месте осталось чернильное пятно.

— Товарищ старший лейтенант, — голос дежурного звучал вымученно, устало, — Вы у меня сегодня уже черт его знает, какой. Не из СМЕРШа, конечно. Из смежных отделений. Всем чего-то надо. Одному — местных отправить. Вон — сидят на перроне. Второму показалось, что раненные красноармейцы, которые вышли, я извиняюсь, нужду справить, это — диверсанты. Черт их понес к тому пути, где важный груз. Третьему — еще чего-нибудь вынь да полож. А тут эшелоны стоят, график летит к чертям собачьим…