Эгоист. Только с тобой - Смирнова Дарина - Страница 8

– А ты не мог бы попросить, чтобы их переложили? А то мне неловко.

К выходу Маша идет, любовно прижимая к себе коробки и свертки с пирожными и десертами. Я попросил запаковать то, что было на столе, и заказал еще по штуке каждого, какие есть в меню, пока она выходила в «дамскую комнату».

– Максим, – тихо зовет в спину, когда иду к водительскому месту, – а ты не мог бы мне дверь открыть?

Маша стоит у пассажирской двери, обеим руками придерживая коробки. Открыть дверь сама она тупо не сможет.

Я возвращаюсь, открываю ей дверь, кладу коробки на заднее сиденье и в полном раздрае сажусь за руль. И никак не могу понять, что не так. Вроде бы все так. Но что-то не так. Окончательно мой мозг взрывается, когда Маша, сидя рядом, пока я выворачиваю со стоянки, вдруг протягивает руку и лишенным всякого сексуального подтекста жестом проводит кончиками пальцев по моим волосам, словно выуживая из них соринку, со словами:

– Спасибо за ужин, Максим, – и отворачивается к окну.

Так и сидит, всю дорогу глядя в окно, – я то и дело искоса бросаю на нее взгляд, но лишь подъехав к ее дому и заглушив мотор, понимаю, что Маша уже давным-давно спит. Осторожно трогаю ее за плечо, на что она недовольно им дергает и что-то ворчит. Выхожу из машины, беру с заднего сиденья ее сумочку и нахожу ключи от квартиры. Оглядываю дверь в подъезд, прикидывая, чем бы можно ее подпереть. На скамейке у подъезда сидит какая-то бабка, завернутая в безразмерный пуховик явно с чужого плеча, потому что мужской, и что-то высматривает, поглядывая в сторону выезда со двора.

– Вы двери не подержите?

– Отчего бы не подержать? – отзывается вполне добродушно и без лишних вопросов держит дверь, а я бережно подхватываю спящую Машу на руки. Тяжеленькая. Я еще когда в машину ее усаживал, это почувствовал. Не то чтобы я слабак, просто по виду она весит не больше пачки сигарет. Но нет. Мышцы на руках и спине приятно напрягаются, пока несу ее к двери, и вот тут бабка оживляется, – Машенька! – охает, – случилось что? Плохо стало?

– Нормально с ней все. Уснула просто.

– Ох, беда-беда. Совсем загнала себя девочка. Уж сколько я ей говорила, что нельзя так работать, – причитает, поднимаясь вперед меня на второй этаж, и останавливается у матовой темно-серой двери, – давай ключи, я открою, – заходит в квартиру и скидывает широкие резиновые сапоги, – ты подержи ее пока. Я диван расстелю.

Бабка идет через квадратный коридор в комнату, судя по всему, единственную в квартире, и чем-то там гремит, продолжая причитать, а я аккуратно опускаюсь на банкетку в прихожей, усаживая малютку себе на колени. Это чудо так и спит. Чуть ерзает, удобнее устраивая голову на моем плече, снова ерзает и утыкается носом в шею, делая глубокий шумный вдох. Задерживает дыхание и медленно выдыхает, отчего по коже на шее расползаются мурашки. Придерживаю ее голову ладонью, чтобы сделала так еще, а потом осторожно откидываю назад себе на руку и касаюсь ее губ своими. На ощупь и правда очень мягкие. Еще теплые и нежные. Раздвигаю их кончиком языка, девочка в ответ слегка приоткрывает рот, и я проталкиваю в него свой язык. Ммм… Охуеть какая она сладкая. Как ириска, которые я обожал в детстве. Помню, как любил подолгу держать эти ириски во рту, неторопливо раскатывая на языке их карамельный вкус. Маша такая же вкусная. И такая же гладкая. Горячая. Вяло отвечает на мой поцелуй и при этом продолжает спать. Слабо ворочает своим маленьким язычком, который я медленно не спеша вылизываю, и тихонечко постанывает.

– Так приятно… – еле слышно шепчет, когда кладу ее голову обратно себе на плечо.

– Ну иди, укладывай ее, – командует бабка, выходя из комнаты, – я диван расстелила, – и ждет в прихожей, пока я несу Машу к разложенному у стены дивану, стаскиваю с нее куртку, ботинки и укрываю одеялом, – ключи я завтра ей передам, – демонстрирует мне связку, когда выхожу обратно и вешаю маленькую черную курточку на крючок.

– Сейчас. Мне там еще принести кое-что нужно.

Я спускаюсь вниз, беру коробки с пирожными и цветы и возвращаюсь обратно. Несу все это в кухню, бросаю цветы на стол и открываю холодильник, чтобы убрать коробки. И этим она собиралась ужинать? Верчу в пальцах упаковку готового обеда из супермаркета и отбрасываю обратно на полку.

– Иди уже. Я цветочки в воду поставлю, потом дверь закрою, – выпроваживает меня бабка, входя в кухню следом.

Думает, если я тут без ее присмотра останусь, пристроюсь рядом со спящей Машей.

Правильно думает.

Максим

– Что-нибудь еще, Максим Алексеевич?

– Пепелку поменяй.

Та, что на столе, уже похожа на ежа. Здесь так-то нельзя курить. Но это мой клуб. Мне можно. Я и за столиком этим всегда сижу, потому что тут вытяжка хорошая. Раньше с Богданом частенько сидели. Теперь один сижу. Богдан изредка приезжает, поковыряется в бумажках у себя в кабинете и сваливает. Он вообще признает только тот бизнес, который можно увидеть и потрогать. Простой, понятный и наглядный. Да что там говорить. Он выручку-то в виде тонны бумажек в сейфе хранит. Но «Пульсом» заниматься и мне нравится. Это альма-матер. Чрево. Обитель. Цветочный, мать его, горшок, в котором выросли и расцвели наши первые деньги. Здесь мы всегда и работали, и отдыхали. Поначалу жили вообще. Девок снимали наперегонки. Даже на бабки иногда забивались. А бывало, и одну на двоих. Теперь у Богдана есть, где выгуливать своего удава на постоянной основе, а я сижу. Тут. За столиком. Мне нужно куда-то хоть немного выпустить пар, поскольку по ощущениям еще немного и меня разорвет. Народу сегодня полный зал, так что проблем с выбором быть не должно.

Вон та вроде ничего. Блондинка у бара. Хотя нет. Волосы явно крашеные и завиваются не сами по себе, а закручены спиральками с помощью какой-нибудь бабской приблуды. Вон у той натуральные, но жопа как дирижабль и ноги… короткие какие-то. А у той вот длинные. Грудь ничего такая… Рыжая. Фу.

Достаю телефон и открываю страничку Маши в соцсетях. Вот у нее все как надо. Тут она со спины. Стоит на берегу какого-то озера и смотрит на горизонт. Ставим сердечко. Вот тут сидит на здоровенном черном мотоцикле в джинсовой курточке и черных обтягивающих лосинах. Это с кем она, интересно, каталась? Но красивая. Изящный прогиб в пояснице, оттопыренная круглая попка и согнутая в колене стройная спортивная ножка с заметной даже через ткань лосин линией сечения. Ставим сердечко. Тут она стоит в длинном светло-зеленом платье в пол у высокой белой колонны. Тонкая талия, рассыпавшиеся по плечам золотистые волосы, легкая улыбка на пухлых капризных губах. Ставим сердечко. Вот тут она в вязаном свитере под горло и синих джинсах, скрестив ноги, сидит на траве в окружении каких-то детей и…

Телефон из моей руки куда-то исчезает, и только когда поворачиваю голову, замечаю, что рядом со мной, оказывается, сидит Богдан. Держа в руках мой телефон, задумчиво смотрит на экран.

– Красивая, – заключает спустя несколько секунд, возвращая мне телефон, – да только я ее знаю. Она с Мирой вместе в цветочном работает.

Удивил, ага. Я ее, едва только увидел, прямо там, в этом цветочном, чуть не нагнул.

Забираю у него телефон, мажу мимо кармана, поднимаю с пола, плюхаюсь обратно на диван, со второй попытки убираю телефон, достаю обратно, потому что забыл поставить сердечко, снова убираю и беру со столика стакан.

– Я ее поцеловал, – сразу обрисовываю ему масштаб случившегося пиздеца.

Богдан молча усмехается. Понял.

– И как? Понравилось?

– Как будто сдох и в раю побывал.

– А ей?

– А она спала.

– Она спала, пока ты ее целовал?

– Ага. Заебалась потому что. И потому что я заебал, – делаю глоток и с удивлением замечаю, что пытаюсь пить из пустого стакана. Ставлю стакан обратно на стол, беру бутылку, сую горлышком в стакан, но большая часть темно-коричневой жидкости все равно почему-то проливается на стол. Похер, – слушай, Богдан, сними мне какую-нибудь похожую, а? Я не нашел. Тут сегодня ни одной телки нормальной. Одни уродины какие-то… а у меня яйца узлом скрутило… по-моему, даже стоит до сих пор.