Vorotilы ili смерть нечистым - Семёнов Александр - Страница 7

Артур, делавший свой двадцать пятый бесцельный круг по комнате, замер как вкопанный посреди ковра, разглядывая потёртую бахрому, словно в ней была заключена великая истина.

– Погодите-ка. Мы что, сейчас пойдём в общежитие? Просто так? – Его голос звучал сдавленно. – Подойдём и спросим: «Здрасьте, а не превратился ли ваш сосед в волкодлака? Можем посмотреть его вещи, вдруг там шерсть клочьями? Или инструкцию по эксплуатации для оборотня?» Это же бред. Нас либо пошлют куда подальше, либо вызовут психушку. Или того хуже – полицию.

– Скажем, что мы друзья Паши из спортзала, – отрезал Лёха, уже направляясь к прихожей и на ощупь отыскивая в темноте свою куртку. – Знаем, мол, только с этой стороны. Ищем, парень пропал, не выходит на связь, волнуемся. Логично же. Мужики переживают за брата по железу. Такое бывает. – Он натянул куртку поверх майки, и его торс, и без того массивный, стал походить на движущуюся гору, готовую сокрушить любые сомнения.

– Ты в спортзале последний раз был, когда там ещё качали воду из колодца, – буркнул Артур, но в его протесте уже слышалась покорность судьбе. Он покорно поплёлся в свою комнату, чтобы найти хоть что-то чистое из одежды, что-то, что могло бы хоть как-то защитить его, создать иллюзию нормальности.

Саня тем временем закрыл ноутбук.

– Легенда – дело тонкое. Спортзал – слишком расплывчато. Скажем, что мы с ним вместе на стрельбах занимались. Практика, баллистика. Хобби такое. У Кати написано, что он интересовался оружием. Сойдет. А ты, Артур, помалкивай и просто делай вид, что волнуешься. Это у тебя и так отлично получается.

Приготовления заняли около часа. Каждый копался в своём, оттягивая момент выхода в мир, который теперь казался враждебным и полным скрытых угроз. Саня засунул в спортивную сумку «Макарыч» и патроны, тщательно прикрыв их грязным полотенцем и бутылкой с водой. Лёха бесцельно перекладывал ключи из кармана в карман. Артур, наконец, надел чистую футболку, которая всё равно сидела на нём как на вешалке. Они молча, не глядя друг на друга, вышли из квартиры. Дверь захлопнулась с тихим, но окончательным щелчком, как будто за ними закрывалась последняя спасительная камера.

Час спустя они стояли у кирпичного, видавшего виды здания общежития №3. Архитектура кричала о позднесоветском функционализма, лишённого каких-либо излишеств. Окна были темны, кроме нескольких, где тускло светились лампы или мелькал синий отсвет телевизоров. Пахло студенческой бедностью – дешёвым жиром с кухни первого этажа, табачным дымом, выветрившимся пивом и слабой, едва уловимой надеждой на лучшее будущее. Под ногами хрустел песок и окурки.

Лёха, не церемонясь, постучал костяшками пальцев в дверь 417. Звук был тяжёлым, будто он проверял не просто дверь, а границу между их старым миром и новой, пугающей реальностью.

Им открылся долговязый парень в растянутом свитере, с наушниками на шее и взглядом человека, которого оторвали от чего-то важного. Видимо, от просмотра длинного лекционного видео или стрима. Его глаза, за стеклами очков, были усталыми и слегка раздражёнными.

– Стас? – начал Лёха, выдавливая из себя что-то похожее на дружелюбную улыбку, но получился оскал голодного медведя, пытающегося быть вежливым. – Мы друзья Паши. Не заскакивал он?

– Пашка? – Парень снял один наушник, и из него послышался скудный щебечущий звук. Он осмотрел троицу на пороге: массивный Лёха, сосредоточенный Саня, бледный и нервный Артур. – Да его уже неделю нет. Полиция была, опрашивала. Родители звонили, я им всё, что знал, сказал. Всех тут опросили.

– Мы с огневой, – вступил Саня, его голос был спокойным, деловым. Он слегка приподнял спортивную сумку. – Тренировки вместе посещали, баллистикой увлекались. Он на стрельбище перестал появляться, телефон не берёт. Нервничаем, понимаешь. Думали, может, заболел, помочь надо. Или просто в загуле, но как-то не похоже на него.

Стас поколебался, его взгляд скользнул по их лицам, задержался на сумке, потом вернулся к пустому коридору. Что-то в их истории, возможно, сама её нелепость или искреннее беспокойство Сани, сработало.

– Ладно, заходите, – вздохнул он, отступая и впуская их в тесное пространство комнаты.

Комната была типичной общажной кельей: две узкие кровати, два стола, заваленных книгами по сопромату и электротехнике, провода от гаджетов, снующие по полу как цифровые лианы. Воздух пах пылью, старым чаем и одиночеством. На стене у окна висел постер с формулами, рядом – фотография Паши со Стасом, оба смеющиеся, с пивом на какой-то вечеринке. Улыбчивый парень с экрана ноутбука смотрел на них и отсюда.

Стас плюхнулся на свой стул, жестом предложив гостям разместиться на кровати Паши. Саня сел, Лёха остался стоять, заполняя собой пространство у двери. Артур пристроился рядом, стараясь слиться со шкафом.

– Честно? Я не очень удивлён, что он слился, – начал Стас, потирая переносицу. – Он перед исчезновением какой-то… не свой стал. Совсем. Всё началось с собак.

– С собак? – уточнил Саня.

– Месяца полтора назад. Пришёл вечером, бледный, куртка была в грязи и порвана. Говорил, что на окраине, у гаражей, на него чуть не напала стая бродячих псов. Отбился, отмахнулся, отбежал. Вроде, даже не покусали, просто испугался сильно. Но с того вечера… он стал сдавать. Сначала просто взвинченный был. Потом – будто на иголках. Жаловался, что всё ему мешает: свет в коридоре слишком яркий, вода из-под крана шумит, как водопад.

– А потом? – тихо спросил Артур.

– Потом пошли запахи. Говорил, что у него обоняние как у собаки стало – все запахи ему мешали, сводили с ума. В столовую перестал ходить – не мог выносить чад. Мой новый дезодорант «Авангард» в окно выкинул с пятого этажа! Сказал, воняет бензолом и смертью. Представляете? Дезодорант!

Саня и Лёха переглянулись. В книге деда было чётко, на пожелтевшей странице: «…обострение чувств, особливо обоняния, есть верный признак грядущего преображения. Мир становится оглушительным и ядовитым».

– По ночам ворочался, скрежетал зубами, иногда кричал во сне, – продолжал Стас, понизив голос. – Не слова, а так… рычал. Однажды я его растолкал, он проснулся, глаза дикие, не узнал меня сначала. Потом отшатнулся, протёр лицо, бормоча извинения, сказал, кошмары снятся. А тут… – Стас мотнул головой в сторону стены прямо над изголовьем кровати Паши, – …посмотрите сами. Он, видимо, во сне…

Лёха тяжело поднялся и подошёл к стене. На бледно-зелёной штукатурке, ровно там, где человек лежащий на кровати мог бы вскинуть руку, зияли несколько глубоких, хаотичных борозд. Они шли веером, будто кто-то в ярости и отчаянии вслепую, в полудреме, ворочаясь, рвал стену.

– Он это сделал? – тихо спросил Лёха, проводя пальцем по краю самой глубокой царапины. Штукатурка осыпалась песчинками.

– Не знаю, – честно ответил Стас, и в его голосе впервые прозвучал страх. – Я проснулся от звука, похожего на скрежет по стеклу. Он лежал на спине, рука запрокинута за голову и судорожно двигалась, скребя стену. Дышал тяжело, почти свистел. Я окликнул его. Он обернулся… лицо было странное, опухшее, глаза красные, налитые кровью. Сказал: «Извини, я… я не справился». И всё. Утром делал вид, что ничего не помнит. А царапины так и остались. Я хотел замазать, но… как-то руки не доходили. Жутковато стало.

В комнате повисла тяжёлая пауза. Артур смотрел на эти борозды, и ему казалось, что он видит того самого Пашу, который борется со сном, со своим телом, с чем-то, что рвётся изнутри наружу прямо здесь, в этой узкой кровати.

– А что со свиданием? – осторожно спросил Саня. – С Машей? Вы упомянули…

Стас помрачнел, его взгляд ушёл в пол.

– Да, Маша. Они договорились встретиться в тот самый день, когда он пропал. В лесу, у старого кирпичного завода. Но это я уже от её подруги, Алины, узнал. Сама Маша… она тоже не вернулась. Полиция их в связке и рассматривала: пропали оба. Полиция прочесала тот лес, сказали – ничего. Ни следов, ни вещей. Ну, или не сказали, если что-то нашли. В общем, оба – в розыске. Как сквозь землю провалились.