Vorotilы ili смерть нечистым - Семёнов Александр - Страница 2

Внезапно свист застрял у него в горле, словно его там завязали узлом. Из чащи леса, прямо слева от дороги, донесся протяжный, леденящий душу вой. Он был низким, горловым и настолько полным чистой, неразбавленной ярости, что не оставлял сомнений – его источник явно превосходил размерами самую злую овчарку. Даже ту, что охраняла гаражный кооператив «Рассвет» и грызла цепи.

Артур медленно, очень медленно обернулся, боясь спугнуть тишину, которая наступила после того воя.

На опушке, в двадцати метрах от него, стояло Нечто. Высокое, под два метра, покрытое слипшейся, грязной шерстью, с горящими в темноте желтыми глазами-фонарями. Его пасть была открыта, обнажая ряды кинжалообразных клыков, с которых капала слюна. И оно смотрело прямо на него. Смотрело с таким голодным, цепким интересом, будто Артур был не парень в потёртой куртке, а самая сочная котлета в мире.

Мозг Артура на секунду отказал, выдав на экран сознания лишь одну связную мысль, оформленную в классическое русское четырёхбуквенное слово.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Он швырнул вперёд себя пакет с бутылками, как гранату. Тот приземлился с душераздирающим звоном, и по асфальту разлилось пенное озеро, запах хмеля ударил в нос даже ему.

Оборотень, сделавший было шаг вперед, фыркнул, отшатнулся от едкого для его чуткого нюха запаха, как от удара в лицо. Этой секунды хватило Артуру. Он рванул к своему дому, не бежал, а летел, не чувствуя под собой ног, не слыша своего сердца, которое колотилось где-то в горле. Побив все рекорды своей неспортивной жизни. Подошвы зловеще хлопали по асфальту, словно аплодировали его паническому марафону.

Лёха и Саня как раз перешли к активной фазе спора – кто следующий пойдет за чипсами, – когда входная дверь с оглушительным треском распахнулась, ударившись об стену и сбросив вешалку. На пороге, едва дыша, стоял Артур. Лицо его было белым, как мел, глаза выпучены от ужаса и смотрели в никуда. Он был мокрый от пота, а на груди у него, как медаль за трусость, красовалось шоколадное пятно от размазанного в панике «Сникерса».

– Там… там… – он захлёбывался, тыча пальцем в тёмный подъезд. Пальцем, который трясся, как осиновый лист на ветру. – БОЛЬШОЙ ПЁС! ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ ПЁС! С ГЛАЗАМИ! ГОРЯЩИМИ! И КОГТЯМИ! И… И ОН НА МЕНЯ СМОТРЕЛ! МАМА РОДНАЯ, Я ЖЕ ВЕГЕТАРИАНЕЦ! Я ДАЖЕ КОТЛЕТЫ СОЕВЫЕ ЕМ!

И, не в силах больше держаться, он рванул в спальню, захлопнул за собой дверь, и оттуда тут же послышался звук передвигаемой мебели – видимо, баррикадировался тумбочкой и стулом.

Лёха хмыкнул, отрывая взгляд от гирь.

– Артур, хватит гнять! Вылезай! Опять, наверное, «Балтику» тёмную перебрал, и тебе померещилось! Или «Сникерс» с истёкшим сроком съел – там, говорят, галлюциногены вырабатываются! – И Лёха рассмеялся.

Но Саня уже поднял руку, заставляя его замолчать. Его лицо, обычно невозмутимое, стало вдруг острым и сосредоточенным. Из-за входной двери, сквозь тонкий металл, донесся новый звук. Не стук. Не звонок. Тяжёлое, влажное сопение, словно огромный, простуженный паровоз. И тихий, скребущий скрежет – будто по металлической двери кто-то водил не гвоздём, а… садовой пилой.

Санины брови поползли к волосам. Медленно, на цыпочках, словно боясь раздавить таракана, он подошёл к двери и прильнул к глазку.

В крошечное круглое окошко смотрел огромный, желтый, как ядовитый леденец, глаз. Зрачок – вертикальная щель. И эта щель сузилась, поймав, должно быть, отблеск света из квартиры. Глаз СМОТРЕЛ. Прямо на него.

Саня отпрянул от двери так резко, что шлёпнулся задницей прямо на ламинат.

– Мать… Макарыч… – выдохнул он, и в его голосе не было ни капли привычного цинизма. Только плоский, холодный ужас.

Он отполз на метр, потом вскочил и рванул к дивану. Руки его дрожали так, что он дважды промахнулся, засовывая руку под обивку. Наконец, он вытащил оттуда завёрнутый в промасленную тряпку старенький «Макаров». Пальцы скользили по холодному металлу, забыв все привычные движения. Он тыкал в предохранитель, пытаясь сдвинуть его большим пальцем, но палец соскальзывал.

–Бля… – прошипел он себе под нос. – Бля-бля-бля…

Снаружи скрежет усилился.Теперь это звучало как попытка вскрыть консервную банку. Огромную консервную банку с тремя дико бьющимися сердцами внутри.

Лёха, наконец осознав, что это не розыгрыш, поднялся. Его лысина покрылась мелкими каплями пота, блестящими, как роса.

– Сань… – начал он, но Саня его не слышал.

Саня закрыл глаза на секунду, сделал глубокий, судорожный вдох, и его пальцы вдруг вспомнили. Щёлк предохранителя. Резкое движение затвора. Звук вроде бы тот же, но сейчас он был оглушительно громким в мёртвой тишине комнаты.

Он не стал целиться. Просто подбежал к двери, отвёл руку в сторону – чтобы пуля, срикошетив, не попала в него же – и, несколько раз подряд нажал на спуск.

БА-БАХ!

Грохот в замкнутом пространстве квартиры был чудовищным. В ушах зазвенело. Со стены упала единственная декоративная тарелка с оленем, разбившись вдребезги.

Снаружи раздался не рев, а пронзительный, полный боли и ярости визг, от которого кровь стыла в жилах. Скребущий звук прекратился, послышались тяжёлые, шлёпающие шаги, быстро удаляющиеся вниз по лестнице.

В квартире воцарилась тишина, теперь звонкая от звона в ушах. Пахло порохом, страхом и непониманием всего происходящего.

Дверь в спальню медленно приоткрылась, и из щели показалось бледное, как полотно, лицо Артура.

– Вы… вы его? – прошептал он.

– Заткнись, – сипло ответил Лёха, сам ещё не придя в себя. Он подошёл к Сане, который стоял, опустив руки с пистолетом, и тяжело дышал. – Сань. Ты чего, в дверь-то? А если бы не насквозь?

– Не… не должен, – с трудом выдавил Саня. – Дверь тонкая… Прошьёт…

– А вдруг? Срикошетить могло куда угодно! В меня, например! – голос Лёхи начал набирать силу, смывая остатки шока. – Я же тут, блин, голый торс! Мог бы пулю в сису поймать! Я их год качал, а ты…

– Зато не в тебя, – перебил его Саня, и в его глазах медленно возвращалась привычная колючая искорка. – А в того… кто снаружи. Похоже, попал.

Медленно, как по минному полю, все трое подошли к входной двери. Дерево вокруг замочной скважины было исцарапано так глубоко, что виднелась металлическая основа. Саня осторожно толкнул дверь. Та, вися на одной нижней петле, с душераздирающим скрипом отворилась.

В подъезде никого не было. Но на сером бетонном полу зияли широкие, липкие брызги. Не алые, как человеческая кровь, а тёмные, почти чёрные, густые, как отработанное машинное масло. И воняли. Воняли гнилью, сыростью и чем-то дико-звериным, сладковато-протухшим.

Артур, выглянув из-за спины Лёхи, схватился за живот.

– Ой, всё… сейчас блевану… – простонал он.

– Ну что, пацаны, – хрипло, первым нарушил молчание Лёха, потирая свою лысину, на которую теперь налипли пыль и ошмётки паутины. – Похоже, у нас проблемы посерьёзнее, чем нехватка пива и треснувший экран у телика. И дверь, кстати, тоже проблема. Сейчас ночь, а у нас входная дверь – как приглашение на чай для любого прохожего маньяка. Или вот этого… пса недоделанного.