Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 45

— Вот и повесили мы ханского лазутчика, — усмехнулся в бороду Савва Болдырев.

— Да, видел, — ответил я. — Только думается мне, это не последний такой был. Кто с чем может прийти. Кто-то — поджечь, кто-то — навести панику.

— И то верно. Кучум еще не раз попытается нас изнутри расшатать. Да только мы начеку. Атаман-то наш не промах, сразу смекнул, что к чему.

Савва помолчал, потом добавил:

— Будем готовится. Скоро будут жаркие бои. Дай бог, снова победим.

— Победим непременно, — ответил я и пошел в мастерскую, слыша по дороге голоса казаков, обсуждавших дневные события:

— А ведь многие поверили этому Тимур-Яну!

— Так он складно говорил, собака! Прямо как видел все это!

— То-то и оно, что слишком складно. Ермак оттого сразу засомневался! Он у нас человек насквозь видит.

Я в очередной раз ухмыльнулся. Безусловно, есть в Кашлыке человек, который видит людей насквозь, но зовут его не Ермак Тимофеевич, а Даша. Может, ее выдвинуть в руководство отряда? А что, польза будет огромная. Придет какой-нибудь посланник, и она его вмиг раскусит, чего он хочет и не врет ли. Но увы, женщинам в эти времена ходу по карьерной лестнице нет. Хотя мысль здравая. Может, как-то сделать, чтоб она видела разговоры, пусть даже тайно? Подумаю над этим. Если б не она, мы бы оказались в шаге от бунта. Пусть Ермак ей дарит что-нибудь из трофейных запасов… хотя носить это она не станет. Даша девушка скромная и не любит людской зависти.

…После разоблачения Тимур-Яна, после того, как стало понятно, что он не сумасшедший, а травил байки про несметные полчища Кучума с дикарями и нечистью всякой по злому умыслу, в городке повисла какая-то нездоровая тишина. Вроде бы и хорошо, что лазутчика раскусили, да только осадок остался. Люди ходили понурые, переглядывались виновато — как же так вышло, что поверили враждебным россказням? Особенно стыдно было тем, кто громче всех пересказывал эти страшилки, добавляя от себя подробности про каких-нибудь чудищ о трёх головах да колдунов, что туман насылают.

…Я в те дни почти не выходил из мастерской. Стеклодувочное дело требовало постоянного внимания, да и отвлечься от общей хмури хотелось. Печь гудела ровно, в тиглях булькал расплав — зелёное стекло из золы и песка, свинцовое с добавками охры. Мои помощники уже научились сносно работать с трубкой, хоть руки у некоторых были грубоваты для такого тонкого дела.

Бусы шли нарасхват. Остяки меняли на них шкуры, вогулы приносили вяленую рыбу и кедровые орехи, татары — войлок и сушеные ягоды… или наоборот: вогулы тащили бобра, а остяки — пойманную рыбу. За горсть стеклянных побрякушек можно было получить столько всего, что я диву давался. Эх, раньше надо было начинать! Особенно ценились бусины с включениями — я добавлял в расплав медную стружку, толчёный малахит, даже обычные птичьи перья, которые в стекле превращались в дымчатые узоры.

К вечеру мастерская была вновь завалена готовым товаром. На столе, выстланном войлоком, лежали россыпи бусин всех оттенков зелёного — от почти прозрачного салатового до глубокого бутылочного. Отдельно — «звёздные» бусины с металлическими включениями, мерцающие в свете лучины. Молочно-жёлтые свинцовые подвески, тёплые и притягательные.

В печи ещё оставался расплав — последняя порция дня. Я решил попробовать кое-что новое. Взял охру, растёр в тончайшую пыль, смешал с каменной крошкой. Добавил к прозрачному стеклу, размешал. Цвет получился удивительный — медово-янтарный, с красноватыми проблесками. Из этой массы сделал несколько крупных бусин и одну подвеску в форме солнца — круглую, с расходящимися лучами.

Дверь скрипнула, вошёл Ермак Тимофеевич. Снег с его шубы уже подтаял, капал на земляной пол.

— Работаешь, Максим? — спросил он, разглядывая разложенные бусы. — Красота какая. Инородцы небось с руками отрывают?

— Не жалуются, — ответил я.

Ермак замолчал и начал перебирать бусины. Взял одну из «звёздных», покрутил в пальцах.

— Слушай, — начал он, не поднимая глаз. — Ты же видишь, что творится. После этого проклятого Тимур-Яна люди словно пришибленные ходят. Бабы особенно. Позавчера Марфа, жена одного из казаков, при мне плакала — мол, как же я могла поверить, что мужа моего чудища сожрут. А ведь верила, представляла уже себя вдовой. Народ приуныл после этой истории. Злятся на себя люди, что поверили, что из провели на мякине. А злость на себя — худшая злость. Она человека изнутри точит. Да и просто зима здешняя отнимает у человека силы и радость. Особенно когда знаешь, что по весне вновь воевать придется.

— Думаю я, — продолжил атаман, — надо бы как-то дух поднять. Особенно бабам нашим. Они ведь тоже воюют по-своему — ждут, терпят, детей в этой глуши растят. А украшений у них почитай никаких — всё на торг идёт, на нужды отряда.

Я сразу понял, к чему он клонит.

— Так ведь бусы эти — товар, — осторожно заметил я. — На них провиант меняем, пушнину.

— Знаю, — махнул рукой Ермак. — Но я не про те, что у нас совсем дорогие. Простые подарим — зелёные, жёлтые. Пусть порадуются. А то смотреть тошно, как они ходят, словно на похоронах. Именно подарить, не продать. От нас ото всех. Мол, за терпение, за то что с мужьями в этот поход пошли. Украшение женщину всегда веселит.

Идея была здравая. Я посмотрел на груды готовых изделий. Тех, что попроще, без малахита и яшмы, было предостаточно.

— А ведь дело говоришь, атаман, — сказал я. — Баб порадовать надо. Они порадуются — и мужикам легче станет. Давай так. Сделаю несколько связок из простых бусин, но красивых. Ярких, праздничных. Как раз из последней варки есть удачные — медовые, зелёные с пузырьками, голубоватые.

Ермак довольно улыбнулся.

— Вот и ладно. Завтра к обеду собери бабам казачьим. Пусть знают, что мы их ценим, что они не просто обуза в походе, а опора наша.

На следующее утро я встал затемно. Помощники уже были в мастерской — топили печь, готовил новую порцию шихты. Мы взялись за дело. К полудню на столе лежало множество бус. Каждая связка была особенной: где-то преобладали зелёные тона, где-то жёлто-медовые, где-то голубые с молочными.

Затем Ермак собрал всех на площади у церкви. Казаки недоумевали — что за сбор среди дня? Женщины вышли из изб, кутаясь в платки, дети жались к матерям. Все ждали каких-то нехороших новостей.

— Православные! — начал атаман громко. — Знаю, тяжело вам пришлось в последние дни. Но не время нам головы вешать! Мы здесь по воле государевой, дело правое делаем. А вы, жёны наши верные, — тут он повернулся к женщинам, — вы наша опора и утешение в земле чужой. Без вас мы бы давно одичали!

Женщины переглянулись, некоторые смущённо заулыбались.

— А посему, — продолжил Ермак, — примите от нас, служилых, малый дар. Мы потрудились, бусы стеклянные для вас изготовили. Не для торга — для красоты вашей!

Я вынес короб со связками. Женщины сначала не поверили, потом робко подошли, начали брать. Марфа, та самая, что плакала из-за страхов о чудищах, получила нитку с зелёными и золотистыми бусинами. Приложила к шее, и глаза у неё заблестели.

— Ой, красота-то какая! — воскликнула она. — Блестят-то как!

Другие казачки тоже примеряли подарки. Анна, жена Саввы Болдырева, накинула на шею связку голубых бус с молочными вкраплениями:

— Гляньте, девки, как морская волна!

Скоро площадь гудела от женского щебета. Казачки показывали друг другу обновки, меняли связки, чтобы подобрать под цвет платков и сарафанов. Дети теребили матерей, прося дать подержать блестящие камушки. Даже начальница лекарни Аграфена, что вечно всем недовольна была, нацепила жёлтые бусы и важно прохаживалась, поглядывая, как они играют на солнце.

Мужики сначала посмеивались, но потом и сами заразились общим весельем. Казак Иван Вольный (я вспомнил, как его зовут), обнял свою Марфу:

— Ну что, теперь не будешь думать, что меня чудища съедят⁈

— Не буду, не буду! — смеялась она, звеня новыми бусами. — С такой красотой только о хорошем думать надо!