Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 44

Он рухнул на солому, содрогаясь всем телом, будто в припадке.

Даша молча смотрела на него еще несколько мгновений. Потом повернулась ко мне.

— Пошли отсюда.

Мы вышли из арестантской избы. Стража снова заперла дверь на тяжелый засов. На улице уже совсем стемнело, только в окнах изб мерцал свет лучин да костры у стен бросали красные отблески на снег.

Дома Даша сразу прошла к печи, протянула к огню озябшие руки. Я подбросил дров, пламя весело затрещало, озаряя избу теплым светом. На столе все так же лежали подаренные бусы, переливаясь в отблесках огня.

Даша села на лавку у печи. Взгляд ее был задумчивым и каким-то отстраненным. Я налил ей кружку горячего отвара, она машинально отпила глоток.

За окном поднялся ветер, завыл в щелях ставень. Где-то хлопнула калитка. Кашлык готовился ко сну, но я знал, что многие сегодня не заснут, вспоминая слова безумного татарина.

Я сел рядом с Дашей. Она положила голову мне на плечо, и мы долго сидели так, молча глядя на пляшущие в печи языки пламени. О чем она думала, я не знал. Но что-то подсказывало мне, что увиденное в арестантской избе ее встревожило больше, чем она готова была показать.

Мы сидели у печи еще какое-то время. Пламя начало угасать, превращаясь в красноватые угли. Я уже собирался подбросить еще дров, когда Даша вдруг заговорила. Голос ее звучал тихо, и видно было, что каждое слово дается ей с трудом.

— Он врет.

Я повернулся к ней, ждал продолжения.

— Он лазутчик Кучума. Его послали, чтобы напугать нас и лишить воли.

Даша подняла на меня глаза, и в них я увидел абсолютную уверенность.

— Этот татарин очень умный и хитрый. Он строит из себя сумасшедшего, но внутри его глаза ясны.

Она помолчала, словно собираясь с силами.

— И еще… у него что-то зашито в чапане, справа на боку. Когда мы встретились с ним глазами, он испуганно посмотрел туда и даже схватился рукой за одежду в том месте.

Я вскочил с лавки так резко, что та качнулась.

— Ты уверена⁈

— Да, — коротко ответила она.

Я хотел расспросить подробнее, но Даша отвернулась к огню. По ее позе я понял — разговор окончен. Она сказала то, что считала нужным, и больше говорить не будет.

Я накинул тулуп и вышел из избы. Снег перестал идти, небо частично расчистилось, и между рваными облаками проглядывали звезды. Мороз крепчал, снег скрипел под ногами особенно звонко.

Изба Ермака еще светилась. Увидев меня, Ермак поднял брови.

— Что случилось, Максим?

Я рассказал о словах Даши. Ермак слушал внимательно, не перебивая. Когда я закончил, он помолчал, потер бороду.

— Баба твоя… необычная, — медленно проговорил он. — Если она так говорит, проверить надо.

Он поднялся.

— Иван, позови Мещеряка и Прохора. Да переводчика с татарского прихватите, Степана. Пойдем к арестанту.

Через несколько минут мы уже шли к арестантской избе. Впереди вышагивал Мещеряк, за ним Прохор, поглаживая рукоять сабли. Степан-переводчик, худощавый казак с раскосыми глазами — в молодости жил среди татар — семенил сзади.

Стража у арестантской избы вскочила, увидев атамана. Ермак кивнул:

— Открывайте.

Внутри татарин спал или притворялся спящим. Услышав шаги, поднял голову, и в глазах его, как мне показалось, мелькнул страх, тут же сменившийся безумным блеском.

— Вы хотите, чтоб я еще что-то рассказал вам?

— Держите его, — коротко приказал Ермак.

Мещеряк и один из стражников схватили татарина за руки. Тот начал вырываться, кричать что-то бессвязное. Ермак подошел ближе, внимательно осмотрел его одежду.

— Справа на боку, говоришь? — обернулся он ко мне.

Я кивнул. Ермак выхватил нож, одним движением распорол чапан татарина в указанном месте. Тот дернулся особенно сильно.

Из разреза в подкладке выпал маленький свернутый пергамент. Лиходеев, вытаращив от изумления глаза, поднял его, развернул, поднес к факелу.

— По-татарски написано, — сказал он и передал Степану.

Переводчик прищурился, разглядывая мелкие строчки при неверном свете факела. Татарин затих, перестал вырываться. В его глазах больше не было безумия — только обреченность.

— Читай громко, — приказал Ермак.

Степан откашлялся и начал переводить, запинаясь на некоторых словах:

— Владелец этой печати действует по воле хана Кучума. Всем, кто увидит этот документ и тамгу, велится оказывать ему содействие, обеспечить провиантом и ночлегом, не мешать его делу и не выдавать его врагам. Тот, кто этого не сделает или навредит, понесёт наказание и гнев хана. Выдано от имени мурзы Карачи по распоряжению хана.

Степан замолчал. В арестантской избе повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием факела да тяжелым дыханием татарина.

…Я стоял в толпе на площади Кашлыка, наблюдая, как Ермак вышел из ворот острога. В руках атаман держал записку и тамгу Кучума, найденные при лазутчике…

— Люди добрые! — голос Ермака разнесся над притихшей площадью. — Пришел к нам татарин Тимур-Ян россказни разносить про войско Кучума несметное, про чудищ северных да духов злых. Многие из вас слышали его речи у торговых рядов.

Толпа зашевелилась.

— Говорил о великанах с Севера, о шаманах, способных насылать морок, о зверях невиданных в войске хана. А вчерась мои казаки, — продолжал Ермак, — по моему приказу осмотрели одежду сего Тимур-Яна. И что же нашли?

Атаман высоко поднял письмо, а потом — кожаную тамгу.

— Письмо от самого Кучума! И тамга его ханская, в подкладку зашитая! Прислан был смутьян сей, чтобы страх на вас нагнать, чтобы из города бежали вы али против нас восстали!

Площадь взорвалась негодованием. Со всех сторон послышались крики:

— Вот он какой, а мы думали, честно рассказывал!

— Лазутчик ханский!

— Обманщик проклятый!

Рядом со мной стоявший бородатый купец сплюнул:

— Я-то ему верил, дурень старый! Думал, сумасшедший, но предупреждает по доброте душевной!

Молодая татарка в расшитом платке всплеснула руками:

— Ай, дурак-то какой! Зачем это делать?

Ермак дождался, пока шум немного утихнет:

— Враг и лазутчик Тимур-Ян будет повешен!

Казаки уже вели связанного татарина к воротам. Тот пытался что-то кричать, но голос его тонул в гуле толпы. Через пару минут тело его уже покачивалось на веревке над главными воротами Кашлыка — грозное предупреждение всем, кто вздумает сеять смуту в городе.

Расходясь с площади, люди еще долго обсуждали случившееся. Старый остяк, торговавший мехами, покачал головой:

— Хитер Кучум, ох и хитер. Не войском взять хотел, так страхом.

— Да только Ермак хитрее оказался, — ответил ему казак, проходивший мимо. — Не на таких напал хан!

Хотел я сказать, что не Ермак хитрее оказался, а моя жена, но промолчал. Ей такая слава ни к чему, а Ермака простые люди должны считать всеведущим и всезнающим. Войско должно верить в своего командира. Это залог победы. Но ситуация, в каком-то смысле, забавная.

Страх всегда был оружием не менее действенным, чем сабля или пищаль. И Кучум это прекрасно понимал. Но на что Тимур-Ян рассчитывал? Затея кажется авантюрной, но расчет в ней был. Просто так казнить его нельзя. В христианстве к юродивым относились всегда хорошо, да и степняки умалишенных тоже старались не трогать. К тому же, как уже говорили, казнь будет означать, что Ермак «испугался правды». Ситуация была патовой. Даже держать его под арестом долго было непонятно за что.

Но теперь Ермак продемонстрировал не только силу, но и проницательность. Раскрытие обмана и публичная казнь лазутчика сработали лучше любых увещеваний — народ Кашлыка (я имею в виду не казаков) своими глазами увидел, что бояться нужно не мифических чудовищ, а вполне реального гнева атамана за предательство.

О том, кто он на самом деле, Тимур-Ян молчал. Не знаю, насколько жестко с ним потом разговаривали люди Прохора Лиходеева (за добывание информации из пленных у нас отвечало это подразделение), но если б он что-то сообщил, я б знал. Сказал бы мне это Ермак. Хотя что он мог сообщить, на самом деле, интересного? Кучум готовится ко «второму раунду», собирает войско, теперь будет действовать умнее — вот и все. Где-то тут в лесах прячутся в небольшом количестве его люди — это тоже не новость. Нам они не страшны. Весеннее наступление — вот это проблема, а с этими надо быть просто осторожнее, и все к такому давно привыкли.