Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 39

— Вот эта, с зелёными разводами, — из речной воды сделана, — врал он с серьёзным лицом. — Потому удачу в рыбной ловле приносит.

— А эта, со звёздочками внутри, — от дурного глаза охраняет.

— Жёлтая — к богатству, синяя — к миру в семье.

Люди слушали, кивали, верили. Им нужна была не просто красивая вещь, а талисман, оберег, частица чуда.

Около шести вечера произошёл забавный случай. К лотку подошла девочка-вогулка, лет одиннадцати. В руках у неё была берестяная коробочка. Она долго выбирала бусину, наконец указала на небольшую, но очень красивую — прозрачную, с янтарными прожилками внутри.

— Что даёшь? — спросил Федька.

Девушка открыла коробочку. Внутри лежал живой бурундук — маленький, полосатый, с блестящими глазками-бусинками.

— Ручной, — сказала она на русском, почти не коверкая слов. — Орехи из рук берёт.

Гришка хотел было засмеяться, но Федька его остановил. Взял коробочку, посмотрел на зверька.

— Ладно, — сказал. — Бери свою бусину.

Девушка просияла, схватила бусину и убежала. А Федька повернулся к Гришке:

— Дурак ты. Видел, какие у неё серьги? Серебряные. Значит, из богатой семьи. Завтра мать придёт, за дочкину радость отоварится по полной.

И точно — на следующий день я узнал, что мать той девушки принесла Федьке бобровую шкуру. За то, что не обидел ребёнка, по-доброму обошёлся.

Когда стемнело и торговля прекратилась, мы собрались в избе, которую Ермак выделил под склад. Федька, Гришка и Савка вывалили на стол и на пол дневную добычу (не всю, кое-что мы уже отправили сюда раньше). Я не верил своим глазам.

Тут были куньи шкурки, соболя, беличьи, бобровые шкуры, связки вяленого мяса и рыбы, горшки с мёдом и много чего еще.

— И это за какие-то стекляшки, — присвистнул Иван Кольцо, который зашёл посмотреть на товары.

— Не какие-то, а особенные, — поправил его Савва Болдырев. — Максим их с душой делает. Оттого и берут.

Ермак тоже пришёл оценить результаты первого дня торговли. Атаман молча перебирал шкурки, особенно долго рассматривал чёрных соболей.

— Два соболя за одну бусину, — задумчиво произнёс он. — В Москве за такого соболя сто рублей дают. А бусина сколько стоит делать?

— Песок, зола да дрова, — ответил я. — Ну и труд мой.

— Выходит, из ничего золото делаем, — усмехнулся атаман. — Продолжай, Максим. Федька, ты молодец. Завтра опять на рынок. Только смотри, чтобы без драк. Если местные передерутся за бусы, нам потом отвечать.

— Не передерутся, — заверил Федька. — Я им сказал — товар будет каждый день. Кто сегодня не успел, завтра купит.

После ухода начальства мы ещё долго сидели, подсчитывая барыши. Если за день выменяли товаров на сумму рублей двести московских, а затраты — только дрова для печи да мой труд, то выгода получалась фантастическая.

— Знаешь что, Максим, — сказал Федька, поглаживая шкурку соболя. — Ты делай бусин побольше. Я чувствую, завтра народу будет вдвое больше. Слухи по всей округе пойдут. Из дальних юрт поедут, из лесных стойбищ придут.

Он оказался прав. На следующее утро, когда я пришёл проверить, как идёт торговля, у лотка Федьки стояла толпа человек в полсотни. И это несмотря на мороз и ранний час.

Ветер гулял по улицам Кашлыка, когда на рыночной площади появилась странная фигура. Татарин в изодранной, покрытой грязью одежде брел, словно тень, покачиваясь от усталости. Его чапан висел лохмотьями, сапоги были стерты до дыр, а лицо покрывала многодневная щетина вперемешку с коркой засохшей грязи. Глаза его горели лихорадочным блеском безумца, познавшего нечто страшное.

Он дошел до центра площади, где торговцы раскладывали свой товар. Татарин тяжело опустился прямо на мерзлую землю, скрестив ноги, и некоторое время молчал, раскачиваясь взад-вперед, словно в молитве.

Первыми к нему подошли любопытные мальчишки — и русские, из семей казаков, и местные татарские. За ними потянулись торговцы, оставив свои лотки. Несколько женщин в теплых шубах остановились поодаль, настороженно вглядываясь в оборванца.

— Я Тимур-Ян, воин хана Кучума… был воином… — заговорил он хриплым, надтреснутым голосом, и толпа придвинулась ближе. — Бежал я от гнева несправедливого, от мурзы Сайын-Шади, что обвинил меня в краже коня. Не брал я того коня, клянусь Аллахом! Но мурза решил иначе, и голова моя была назначена к отсечению на рассвете…

Старый бухарский купец Мурат покачал головой и перешептывался с соседом. Казак Митька Зубов, стоявший у ближайшего амбара, подошел ближе, держа руку на рукояти сабли. Но команды заставить замолчать странного гостя не поступало, и он не вмешивался.

— Через леса дремучие бежал я, через болота гиблые, через степи бескрайние… Долгие дни и ночи шел без отдыха и еды. Волки выли за мной по пятам, но не тронули — видно, сама судьба хранила меня, чтобы донес я весть страшную до Кашлыка…

Тимур-Ян замолчал, обвел собравшихся воспаленным взглядом. В толпе воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под ногами опоздавших зевак.

— Готовит Кучум войско великое в барабинских степях! Такого войска еще не видела земля сибирская! Не только воины степные собрались под его бунчуками — пришли к нему на помощь дикие люди с северных ледяных морей, что человечину едят! Видел я их своими глазами — ростом в две сажени, покрытые шерстью звериной, с клыками острыми, как у волка! Человека съедают они за один присест, а кости перемалывают и, бросают в воду и хлебают, как похлебку!

В толпе раздались испуганные вздохи. Татарская женщина прижала к себе ребенка. Несколько казаков переглянулись с беспокойством.

— Но это еще не все! — голос Тимура-Яна окреп, в нем появились нотки истерики. — Привели шаманы тех диких людей зверей невиданных из тайги северной! Медведи там ростом с избу, и обучены они ломать стены крепостные, как щепки! А рыси — прыгают на высоту трех саженей, перемахнут любой частокол! И волки там не простые — понимают речь человеческую, по приказу шамана горло перегрызут любому!

Старуха-татарка, стоявшая с краю толпы, начала качаться и причитать на своем языке. Молодой казак Васька Кривой сплюнул и перекрестился.

— Врешь ты все, татарин! — крикнул кто-то из толпы, но голос звучал неуверенно.

Тимур-Ян повернулся в сторону говорившего, и его глаза сверкнули безумным огнем:

— Вру? О, если бы я врал! Но я видел, как шаманы те дикие призывали джиннов огненных из-под земли! Дым черный поднимался к небесам, и из него являлись существа, которым нет имени на языке человеческом! С телом дыма и глазами углей горящих, они проходят сквозь стены, душат людей во сне, выпивают кровь младенцев!

Толпа загудела. Женщины закрестились, мужчины хмурились. Даже бывалые казаки, видавшие всякое в своих походах, переминались с ноги на ногу.

— А с неба, — Тимур-Ян поднял дрожащую руку вверх, — с неба летят птицы размером с лодку речную! Черные, как ночь безлунная, с когтями железными! Шаманы управляют ими свистом особым, и птицы те хватают воинов прямо с крепостных стен, поднимают в небо и бросают оземь!

Купец Мурат побледнел и отступил на шаг. Рядом стоявший с ним казак начал творить молитву.

— Сколько же войска собрал Кучум? — спросил Митька, стараясь говорить твердо.

— Тьма тьмущая! Как звезд на небе, как песчинок в степи! Идут к нему ногайцы с юга, башкиры с запада, дикари с севера. И все везут дары — луки, стрелы, сабли острые. А из Бухары прислали ему пушки медные, что стреляют ядрами, начиненными порохом греческим — попадет такое ядро в стену, и нет стены!

Тимур-Ян встал на колени, простер руки к небу:

— Говорил Кучум своим мурзам, и я слышал, прячась за юртой: «Не оставлю камня на камне в Кашлыке! Всех русских на кол посажу, а Ермака живьем сварю в котле! И будет земля сибирская снова нашей, и никто больше не посмеет ступить на нее!»

В этот момент сквозь толпу протиснулись несколько казаков.

— Эй, татарин! — крикнул старший из них, бородатый детина с покрытым шрамами лицом. — Атаман Ермак Тимофеевич велит тебя к себе доставить! Живо поднимайся!