Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 19

— Располагайтесь здесь, на льду, — приказал я старшему из остяков-каюров. — Делайте временный лагерь, пока мы будем разговаривать и думать, что дальше. Савва, пошли к атаману!

Болдырев криво усмехнулся:

— Да уж, пойдем. Надеюсь, хоть кнутами за привоз в город целого племени не заработаем!

— Скажешь, что это я решил.

— Эээ, нет, я так не могу, — возразил Савва. — Что в бою, что перед атаманом товарища не брошу!

Мы оставили казаков присматривать за племенем и двинулись к воротам.

На берегу уже стоял народ — весть о том, что к городу прибыла куча людей, разнеслась мгновенно. Опасений не было — ясно, что не враги. Все узнали и своих казаков, увидали и меня, и Савву, но что в целом происходит, людям было понятно не очень.

Точнее, совсем непонятно.

Ермак, Мещеряк, Иван Кольцо, Лиходеев и прочие стояли здесь же.

Причем, довольно мрачные. Как говорил сатирик, «смотрели искоса, низко голову наклоня».

Судя по всему, тоже мало что понимали.

— Кто это? — воскликнул Ермак, не поздоровавшись.

— Племя остяков, — вздохнул я. — Привез их сюда. Там им было не выжить.

Ермак внимательно посмотрел на меня. Взгляд был, как говорится, очень выразительный.

— Да уж, — сухо сказал он. — Пойдем в избу разговаривать.

Мы вошли во двор. Кашлык зимой выглядел сурово — почерневшие от времени бревна стен, дым из труб, снег, утоптанный сотнями ног. Люди выглядывали из изб, занимались обычными делами, из конюшен доносилось ржание лошадей. Город жил своей жизнью, и мне предстояло эту жизнь существенно усложнить.

Мы все зашли в «избу для совещаний».

Ермак сел на лавку, снова посмотрел на меня, и его брови сошлись на переносице. Нехороший, наверное, знак.

Причем не наверное, а точно.

— Говори.

— Я привез весь род шаманки Айне в Кашлык. Семьдесят с лишним человек. Они сейчас на льду Иртыша ждут твоего решения.

Савва за моей спиной переминался с ноги на ногу.

Ермак медленно встал из-за стола. Он был немного ниже меня ростом, но сейчас казалось, что он возвышается надо мной, как скала.

— Семьдесят душ привел без спросу? — голос его был опасно тих. — Ты в уме ли, Максим?

Мещеряк хмыкнул:

— Максим, ты хоть понимаешь, чем нас всех подставил? У нас еды не так много! На семьдесят ртов лишних не рассчитывали.

— Они не нахлебники, — возразил я. — Среди них опытные охотники и воины. Женщины станут тоже работать. Дети подрастут — будут помогать. А главное — своим поступком мы покажем местным народам, что русские пришли не только воевать, но и помогать в беде. И что было делать, атаман? До их стойбища, считай, десять дней пути. Вернуться за разрешением а потом поехать снова назад — ползимы только и будем раскатывать. Отправить гонца — опасно, по дороге нас ждала татарская засада, чудом отбились, никого не потеряли. Так это нас много, а одинокого казака или бы татары убили, или волки съели. Здоровенные по лесу ходят!

— И ты решил, что Кашлык всех прокормит, — кивнул Ермак. — Хотя сам с Тихоном подсчитывал, сколько у нас еды.

— Прокормит, если правильно распорядиться, — твердо ответил я. — Мужчины, как обустроятся, пойдут на охоту и на рыбалку — вот и еда. Рыба с Иртыша никуда не ушла — только проруби делать и ловить ее.

Атаман отвернулся и подошел к узкому оконцу. Долго смотрел на заснеженный двор, скрестив на груди руки.

— Малый круг собирать будем, — наконец произнес он. — Пусть казаки решают. А ты, Максим, будешь объяснять, что к чему.

…Через полчаса в избе собралось человек десять. Сидели, разговаривали, что-то обсуждали, резко замолчав, когда Ермак поднял руку.

— Братья казаки! Максим привел к стенам Кашлыка целое остяцкое племя. Семьдесят с лишним душ. Без моего ведома и дозволения. Говорит — от смерти спасал. Слушаем его, а после решать будем.

Я вышел в центр круга. Лица казаков были хмурые, настороженные. Начал говорить, стараясь не упустить ничего важного. Рассказал про мерячение, про голод, про то, что видел в стойбище.

Первым выступил сотник Гаврила Ильин.

— Нечего нам тут лишних кормильцев заводить! В Кашлыке места и так мало, в тесноте живем. А тут еще семьдесят язычников! Да они нас самих объедят к весне!

Его поддержал другой сотник, Иван Гроза.

— И потом, кто знает эту хворь ихнюю? Вдруг на наших перекинется? Начнем тут все дергаться да чужие слова повторять, как бесноватые!

Я поднял руку, прося слова:

— Мерячение — не зараза, братья. Это от одиночества долгого происходит, от голода, от страха. Когда люди месяцами в тайге сидят, друг с другом почти не говорят, вот и начинается. В Кашлыке, среди людей, при нормальной пище — не будет ничего такого.

— А откуда ты знаешь? — спросил Гаврила. — Может, духи злые их попутали?

— Духи тут ни при чем, — твердо ответил я. — Я слышал о таком и раньше. В большом поселении, в Кашлыке, этого не случится. В одиночестве разум мутится. Но стоит изменить условия жизни — и болезнь отступает.

— Все равно неправильно это, — проворчал еще один сотник, Иван Алексеев. — Нас царь-батюшка послал Сибирь покорять, а не спасением язычников заниматься.

— А разве не написано в Писании — накорми алчущего, напои жаждущего? — возразил отец Игнатий, который тоже присутствовал на кругу. — Мы же христиане, не можем людей на смерть бросить.

— Они же нехристи, идолопоклонники! — крикнул Гаврила.

— И что с того? — ответил Игнатий. — Может, увидев нашу доброту, и ко Христу обратятся со временем. А так — какой с нас спрос перед Богом будет, если дадим погибнуть целому роду? Не по-христиански это — людей в беде бросать. Да, язычники они, но души-то живые. Господь нам в грех вменит, если помереть им дадим. А что до еды — так весна придет, отработают. А то и раньше. Остяки — народ работящий, не хуже нас трудятся. А в умении в этих краях охотиться даже лучше, опытнее.

Спор разгорался все жарче. Одни говорили о нехватке припасов, другие — о том, что лишние рабочие руки не помешают при подготовке к весенним схваткам с татарами. Кто-то опасался недовольства местных остяков и вогулов, на чьи охотничьи угодья пойдут за зверем поселенцы.

— С соседними родами можно договориться, — сказал я. — Выделить новым людям участки для охоты, установить правила.

— А что если другие роды тоже захотят под наши стены? — спросил Гаврила. — Всех принимать будем?

— Каждый случай отдельно рассматривать надо, — ответил Ермак, который до сих пор молчал. — Но Максим прав в одном — если мы покажем себя не только воинами, но и защитниками, местные народы скорее примут нашу власть. Страхом людей долго не удержишь, нужно и уважение заслужить.

Затем продолжил.

— Хватит спорить. К голосованию приступаем. Кто за то, чтобы пустить остяков в Кашлык — скажите.

Раздались голоса.

— Пустить! Пусть живут! Примем их!

— Кто против? — спросил Ермак.

Против было несколько человек, но гораздо меньше.

Отлично! У меня все получилось! Я смог убедить людей. Остяки спасены.

Атаман обвел всех тяжелым взглядом:

— Решение принято. Остяков пускаем. Но! — он повернулся ко мне. — Ты, Максим, за них головой отвечаешь. Случись что — с тебя первого спрос.

Я поклонился:

— Принимаю, атаман.

— Тихон! — сказал Ермак старосте. — Найди место для юрт. Пусть в восточной части ставятся, наверное. И смотрите, чтоб не ходили, где попало. В острог никого не пускать.

Староста кивнул:

— Сделаю, Тимофеич. Место найдется.

— А ты, Савва, — Ермак повернулся к Болдыреву, — проследи, чтобы порядок был при вселении.

Савва выпрямился:

— Будет исполнено, атаман!

Когда круг стал расходиться, ко мне подошел Ермак.

— Ты, Максим, больше так не делай. Сам эти вопросы не решай. Последний раз такое чтоб было. Понял?

— Понял, Ермак Тимофеич.

Он хмыкнул:

— Будем надеяться, чтоб остяки твои и впрямь пользу принесли. А то люди тебе этого не простят, если лишние рты просто так кормить придется.