Шеф с системой. Трактир Веверин (СИ) - "Afael" - Страница 30

Война закончилась. Он вернулся домой не героем — героями стали те, кто махал оружием. Он вернулся с пониманием и связями. С записями, полными имён людей, которые были ему должны. Умением делать так, чтобы всем хватало — и чтобы он не оставался внакладе.

Купечество далось легко. Политика — чуть сложнее, но он справился. И вот двенадцать лет назад он стал Посадником.

И теперь какой-то повар напоминает мне о молодости.

Михаил Игнатьевич снова усмехнулся. Было в этом Александре что-то… знакомое. Та же хватка. Способность видеть на три хода вперёд и дерзость человека, которому нечего терять.

Или есть что терять, но он готов рискнуть.

Карета миновала площадь и покатила по Длинной улице. До дома оставалось минут десять. Михаил Игнатьевич прикрыл глаза снова, но уже не от усталости — от необходимости сосредоточиться.

Итак. Расклад.

Белозёров — жирный кот, который обнаглел. Его Гильдия душит город, выжимает соки из каждого ремесленника и торговца. Формально — всё законно. Фактически — монополия, которая платит Посаднику всё меньше налогов и требует всё больше уступок.

Михаил Игнатьевич терпел. Терпел, потому что Гильдия — это стабильность. Ссориться с Белозёровым означает войну, а война плоха для торговли. Потому что у него не было инструмента, чтобы поставить Еремея на место.

А теперь, кажется, есть.

Повар. Безродный мальчишка, который объявил войну Гильдии. Связался с Угрюмым — а Угрюмый контролирует Слободку. Который накормил элиту города так, что даже Зотова улыбалась. Не побоялся отказать Елизарову — Елизарову! — в его требовании.

Голодный и злой, — подумал Посадник. — Именно то, что нужно.

Белозёров наверняка уже знает об успехе ужина и злится своей расчетливой злостью, которая опасна сама по себе. Он ударит. Обязательно ударит, потому что не умеет иначе. Судья, проверки, блокада поставщиков — арсенал у него богатый.

Вопрос в том, выживет ли повар под этим ударом.

Если выживет — значит, годится и можно вкладываться. Значит, появился инструмент, которым можно кусать Гильдию за пятки, не пачкая собственных рук.

Если не выживет — что ж, одним амбициозным дураком меньше. Город не заметит.

Марья Дмитриевна шевельнулась напротив, открыла глаза:

— Михаил, ты не спишь?

— Думаю.

— О поваре? — она всегда была проницательной. — Тебе понравилось.

— Еда понравилась, — уклончиво ответил он.

— Еда была чудесной, но ты смотрел не на еду. Ты смотрел на него.

Михаил Игнатьевич промолчал. Жена знала его слишком хорошо.

— Он опасен, — сказала Марья негромко. — Такие люди всегда опасны. Они не знают своего места.

— Может быть, а может, именно такие люди меняют места для всех остальных.

Она покачала головой, но спорить не стала. За окном показались ворота особняка — кованые, с гербом города, освещённые факелами.

Карета остановилась. Слуга распахнул дверцу, подал руку Марье Дмитриевне.

Михаил Игнатьевич вышел последним. Постоял секунду, глядя на небо — чёрное, усыпанное звёздами и такое бесконечное. Где-то там, в городе, молодой повар праздновал свою маленькую победу. Или уже готовился к следующему бою — с такими людьми никогда не знаешь.

Давай, мальчик, — подумал Посадник, поднимаясь по ступеням. — Удиви меня ещё раз. Покажи, что ты стоишь моего внимания.

Дверь особняка закрылась за ним.

Город спал, не зная, что над ним сошлись три силы: жадность Гильдии, расчёт власти и дерзость человека, которому нечего терять.

Утро покажет, кто окажется сильнее.

Слободка встретила меня шумом.

Я свернул с главной улицы в переулок, ведущий к «Веверину» и ещё издали услышал стук топоров, крики рабочих. Живой, деловитый гул, который для моего уха звучал слаще любой музыки.

Утро выдалось морозным и ясным. Солнце едва поднялось над крышами, окрашивая снег в розовато-золотой цвет. Изо рта вырывался пар, щёки пощипывало — а мне было хорошо. Тело ныло после бессонной ночи в «Гусе», глаза слипались, но внутри горел тот особый огонь, который появляется только после победы.

Вчера мы справились. Сегодня — новый бой.

За поворотом открылась стройплощадка, и я остановился, разглядывая.

«Веверин» менялся. Фасад преображался, как и внутренности.

А людей… людей было много. Я насчитал минимум сорок человек, снующих по двору и внутри здания. Мужчины таскали доски и бревна, женщины выносили мусор в корзинах, даже дети — Сенька мелькнул в толпе — бегали с вёдрами воды.

Слободка работает, — подумал я.

У ворот стояла телега, гружённая чем-то массивным, укрытым рогожей. Рядом возился Степан. Увидел меня, расплылся в улыбке:

— Александр! А я тебя жду!

— Что привёз?

Вместо ответа он сдёрнул рогожу.

Четыре массивных стола из темного дуба, составленные друг на друга. Я подошёл ближе, провёл ладонью по столешнице — гладкая, с едва заметным рисунком древесных волокон.

— Степан… — я не сразу нашёл слова. — Ну ты даешь. Да это мебель для княжеских палат не меньше.

Он зарделся от удовольствия, но отмахнулся:

— Да брось. Обычная работа. Дуб хороший попался, вот и вышло.

— Обычная работа? — Я постучал костяшками по столешнице. Звук вышел глухой, благородный. — У меня в… — осёкся, чуть не сказав «в прошлой жизни», — … у знакомых купцов такие столы стоили целое состояние.

— Ну, я не купец, — Степан пожал плечами. — Мне по-честному платишь, я как надо и делаю. Ещё четыре к завтрему будут готовы, а стулья — к концу седмицы.

Я смотрел на него и думал: вот человек, который еще недавно пил по черному, а сейчас — режет мебель, которой позавидуют все трактирщики города.

Не эликсиры его вылечили, а работа и цель. Вера в то, что он кому-то нужен.

— Степан, — сказал я серьёзно, — когда «Веверин» откроется я найду тебе еще заказы, даже не сомневайся. Всех бояр будешь мебелью снабжать и платить тебе будут втрое больше.

Он замер с рогожей в руках.

— Втрое?

— Ты стоишь больше. Просто раньше никто этого не видел.

Степан молчал несколько секунд. Потом крякнул, отвернулся и принялся яростно возиться с верёвками, которые и так были в порядке, но я заметил, как он украдкой вытер глаза рукавом.

Я оставил его и направился внутрь.

Внутри было ещё оживлённее, чем снаружи. Стены уже подготовили, оставив камень. Сняли всю старую штукатурку. Пол застелили новыми досками, пахло свежей древесиной и известью. В углу печник — кажется, его звали Прохор — заканчивал кладку свода для большой печи. Старик работал молча, сосредоточенно укладывая кирпичи с точностью ювелира.

— Как печь? — спросил я, подойдя.

Прохор поднял голову. Лицо его было закопчённое, борода в известковой пыли, но глаза ясные.

— К вечеру закончу свод. Завтра — первая протопка. Послезавтра можешь печь свой хлеб.

— Тяга хорошая будет?

— Обижаешь, — он щербато ухмыльнулся. — Я печи клал, когда твой отец ещё пешком под стол ходил. Тяга будет такая, что соседи от запаха слюной изойдут. Как с ней закончу, к очагам перейду.

Я усмехнулся и двинулся дальше.

В дальнем конце зала, у окна, Варя склонилась над столом, заваленным бумагами. Рядом с ней топтались двое мужиков — судя по виду, из плотницкой артели.

— … нет, — говорила Варя твёрдым голосом, — перегородку ставим здесь, а не там. Александр сказал — кухня должна быть отдельно от зала.

— Так неудобно же! — возразил один из плотников. — Носить далеко!

— Значит, будем носить далеко. Зато гости не увидят, как готовят. В этом смысл.

— Какой смысл-то? Везде видят, и ничего…

— Здесь — не везде. — Варя выпрямилась, и в её голосе зазвенел металл. — Делайте как сказано или ищите другую работу.

Плотники переглянулись и отступили, бормоча что-то под нос.

Я подошёл ближе. Варя обернулась, увидела меня — и на секунду её лицо смягчилось.