Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 33

Конец августа принёс с собой первые предвестники осени — сухой, прохладный ветер с Волги, уносящий летнюю духоту, и жёлтые пряди в ещё зелёной листве ив. Берег в их любимом месте, чуть в стороне от причалов «Ковчега», был пустынен. Вода, тёмная и холодная на вид, лениво плескалась о песок, отражая багровеющее небо заката.

Лев сидел на складном стуле, курил папиросу и смотрел на широкую, вечную реку. Рядом, на расстеленном пледу, Катя что-то тихо рассказывала Андрею, который, заворожённый, следил за поплавком своей удочки. Тот же берег, тот же ритуал, что и в мае. Но всё было иным.

Тогда это была передышка, глубокий, осознанный покой после долгой войны. Теперь покоя не было. Была усталость, прошитая стальными нитями новой, гигантской ответственности. Тишина была не мирной, а зыбкой, временной — тишиной перед новым сезоном битв, которые предстояло вести на чертёжных столах, в кабинетах министерств и на строительных площадках.

— Пап, — неожиданно спросил Андрей, не отрывая глаз от поплавка. — А теперь самые главные — мы?

Лев обернулся, встретившись с взглядом сына. Семилетние глаза, ещё чистые, но уже впитывающие всю сложность мира взрослых.

— Что значит «самые главные», Андрюша?

— Ну… тебе дали самую большую звезду. И все тебя слушаются. И дядя Сашка, и дядя Миша, и все врачи. Значит, ты теперь самый главный. И мы — самые главные?

Лев затянулся, выпустил дым, который ветерок тут же разорвал и унёс. Он посмотрел на огни «Ковчега», уже зажигавшиеся в наступающих сумерках. Огни не просто корпусов — а будущих институтов, очистных, школ. Целого мира, который он обязался построить.

— Нет, сынок, — тихо сказал он. — Самые главные — это не люди. И даже не команда, хотя без неё — никуда. Самые главные — это идея. Идея о том, что можно жить иначе. Здоровее. Сильнее. Справедливее. Что можно не просто лечить болезни, а не давать им вообще появиться. — Он помолчал, подбирая слова, которые мог бы понять ребёнок. — Мы с мамой, дядей Сашкой, всеми, кто там работает… мы — хранители этой идеи. Как… как рыцари, которые охраняют очень важный, волшебный источник. Источник здоровья. Наша работа — беречь его, чтобы он не иссяк, и чтобы как можно больше людей могли из него пить. Быть главным — это не значит приказывать. Это значит нести самый тяжёлый груз ответственности за этот источник. Понимаешь?

Андрей слушал, серьёзно хмуря брови. Потом кивнул, не уверенный, что понял до конца, но уловивший суть.

— А груз, он очень тяжёлый?

— Очень, — честно ответил Лев. — Но он того стоит.

Катя положила руку ему на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым.

— Леша скоро будет дома, — тихо сказала она, как будто продолжая их разговор. — К ноябрю-декабрю, как писали. Представляешь?

Лев представил. Представил, как в эти ворота въедет машина, и из неё выйдет не призрак из прошлого, а живой, постаревший, поседевший, но живой Леха. Генерал-лейтенант. Дважды Герой. Человек, прошедший свою, тайную войну. И ему нужно будет показать не просто уцелевший «Ковчег», а этот новый, растущий, пульсирующий амбициями организм. Дом, который стал сильнее. Крепость, которая превращается в город.

— Представляю, — выдохнул он. — Нужно будет многое ему объяснять.

— Он поймёт, — уверенно сказала Катя. — Он ведь наш. Он из той же глины.

Они замолчали, слушая ветер и воду. Закат догорал, оставляя на западе багровую полосу, как незаживающий рубец. Впереди было всё: титаническая стройка «Здравницы», неизбежное встраивание в механизмы холодной войны через спецпрограмму Берии, возвращение Леши с его грузом, бюрократические битвы за каждый кирпич и каждый рубль. Груз знания о будущем, который Лев не мог никому передать, — знание о болезнях вождей, о грядущих кризисах, о том, как хрупок мир, который они пытаются построить.

Но глядя на тёмную воду Волги, чувствуя тепло руки Кати и видя профиль сына на фоне огней «Ковчега», Лев Борисов не чувствовал страха. Была усталость. Глубокая, костная. Была тяжесть, вдавливающая в землю. Но под ней — та самая твёрдая, незыблемая уверенность, которую он обрёл ещё в мае. Путь был определён. Он был страшен, почти невероятен по сложности. Но это был единственный путь, который имел смысл. Путь строителя. Путь хранителя. Путь вперёд.

Он потушил папиросу, встал, помог Кате собрать плед. Взял удочку у Андрея.

— Пора домой, команда. Завтра рано вставать. Дел много.

Они пошли по тропинке вверх, к огням, оставляя за спиной тёмную реку и багровеющее небо. Тихий вечер кончался. Но впереди, Лев знал, ждала не буря. Бури были в прошлом. Впереди ждала работа. Долгая, трудная, ежедневная работа по воплощению идеи в плоть и камень. И он был к ней готов

Шесть часов утра. Серая, густая мгла за окном кабинета ещё не рассеялась, сливаясь с дымом от папиросы, который Лев выпускал медленно, будто отмеряя им время. На столе перед ним лежало не эссе о будущем, а его бюрократическое воплощение — три стопки документов, пришедших за ночь по новым, «всесоюзным» каналам.

Пальцы сами листали предписания из Госплана — сухой перечень лимитов на цемент, прокат и лес. Запросы из наркоматов — здравоохранения, тяжёлой промышленности, даже путей сообщения. Каждый видел в «Ковчеге» свой ресурс, свою панацею или свою обузу. Первые финансовые отчёты по новому, головокружительному бюджету пестрели цифрами с множеством нулей, но Лев читал между строк: за каждой суммой стоял будущий отчёт, проверка, спрос. Высочайшее доверие, оказанное в Георгиевском зале, на земле оборачивалось тысячами нитей, которые теперь тянулись к нему, в этот кабинет, и грозили сплестись в удавку.

Дверь открылась без стука — только Катя могла себе это позволить. Она вошла, неся с собой запах ночного кофе и свежей типографской краски. Под мышкой — объёмная папка. Её лицо, обычно собранное, сейчас выдавало ту же смесь усталости и сосредоточенности, что и у него.

— Не спал? — спросила она, ставя папку на край стола.

— Разбирал входящие. Половина — приветы от новых «друзей». Другая половина — напоминания от старых контролёров. Все хотят кусочек. — Лев потянулся к пепельнице, придавил окурок.

— У меня список первоочередного, — Катя открыла папку. — Кадры. Из отделения гнойной хирургии ушёл на повышение в Москву старший ординатор, нужна замена уровня Углова, а Фёдор Григорьевич уже рвёт на себе волосы. Снабжение. По новому статусу мы должны принимать сложные случаи со всего Поволжья, но наш транспортный цех не справляется с графиком санавиации. Городские власти прислали проект соглашения об использовании коммунальных котельных — пытаются переложить на нас часть нагрузки. — Она посмотрела на него поверх бумаг. — Вчера мы были гениями-одиночками, которых наградили за прошлые заслуги. Сегодня мы — бюрократический узел номер один.

Лев откинулся в кресле, чувствуя, как тяжесть в висках пульсирует в такт сердцу. Перед глазами встал не Георгиевский зал, а поле за северной оградой «Ковчега», пустое, бурое от осенней пожухлой травы. Идея «Здравницы» висела в воздухе красивой, невесомой утопией. Но утопиям не нужен цемент.

— Всё это важно, Кать. Но это стены и крыша. А сначала должен быть фундамент, — он провёл рукой по лицу, сгоняя усталость. — Начинаем с самого начала. Сегодня же, с утра, вызываем Сомова и Колесникова. Пусть приезжают с кульманами и чистой бумагой. Сначала — план на бумаге. Потом — на земле. Всё остальное… будем решать по мере поступления. Как всегда.

Катя кивнула, и в её глазах мелькнуло знакомое, жёсткое понимание. Она закрыла папку.

— Дай команду. Я предупрежу отделения, что сегодня ты будешь «на фундаменте». А с котельными я сама разберусь.

Она вышла, оставив его наедине с начинающимся рассветом и кипой бумаг. Лев взял красный карандаш, который всегда лежал под рукой. Не для подписей. Для главного. Он обвёл им первую, самую толстую папку — «Проектные предложения по развитию территории ВНКЦ 'Ковчег». Первый кирпич, мысленный, бумажный. Но уже неотвратимый.