Врач из будущего. Возвращение к свету (СИ) - Серегин Федор - Страница 27

Снаружи донёсся приглушённый рокот моторов. Не громкий, но от того ещё более весомый. Артемьев, не меняя выражения лица, встрепенулся, едва заметно выпрямился.

— Прибыли.

Двери распахнулись, впустив внутрь столб жаркого солнечного света и группу людей. Их было не так много, но пространство вокруг них мгновенно искривилось, сжалось под гнетом их присутствия. Впереди, неспешной, твердой походкой шёл Сталин. Невысокий, в привычном облачении и сапогах, с неизменной трубкой, на мгновение замершей в руке. Его взгляд, тяжёлый и неспешный, скользнул по интерьеру, по лицам встречающих, будто снимая мерку, оценивая удельный вес всего и вся. Справа от него — Берия, в пенсне, с лицом учёного бухгалтера, ведущего подсчёт неизвестных величин; его глаза, быстрые и цепкие, мгновенно сканировали углы, выходы, лица. Слева — Ворошилов, с румяными, по-деревенски пышущими здоровьем щеками, но в его глазах светился знакомый Льву огонёк — смесь боли, которую он носил в пояснице, и живого, почти мальчишеского любопытства. Чуть сзади — Маленков, плотный, с гладким, непроницаемым лицом.

Никаких речей, представлений. Сталин остановился перед Львом, чуть прищурился.

— Товарищ Борисов. Показывайте ваше хозяйство. Без церемоний, нас интересует суть.

Голос был негромкий, слегка хрипловатый, с характерным акцентом, но каждое слово падало с весом гирьки. Лев, отдав честь, кивнул.

— Прошу. Начнём с начала пути — с приёмного отделения.

Зал приёмного отделения сегодня не был переполнен. По указанию Кати оставили лишь два десятка «статистически репрезентативных» случаев: боец с открытым переломом бедра, женщина с признаками острой кишечной инфекции, старик с гипертоническим кризом, ребёнок с подозрением на пневмонию. Работа кипела, но без привычной суеты и криков — тихо, чётко, как хорошо отлаженный механизм. Медсёстры и санитары, стараясь не смотреть на высоких гостей, делали своё дело, но их спины были неестественно прямыми.

Сталин, медленно проходя между рядами носилок, наблюдал. Его взгляд остановился на сортировочном посту, где старший врач, опираясь на краткий протокол, разработанный Львом ещё в 1941-м, быстро ставил у поступивших цветные метки мелом: красный — немедленно в операционную, жёлтый — срочное обследование, зелёный — помощь в палате.

— А гражданских? — неожиданно спросил Сталин, не глядя на Льва. — В условиях войны, когда поток раненых максимален… как вы решаете, кого принимать, а кого… отложить?

Вопрос висел в воздухе, острый и беспощадный, как скальпель. Берия слегка повернул голову, слушая. Лев почувствовал, как под кителем холодеет спина, но голос его прозвучал ровно, почти сухо:

— Принцип тот же, товарищ Сталин. Триаж. Но критерий иной. Мы спасаем в первую очередь того, кого можем спасти сегодня с максимальной эффективностью, чтобы завтра этот человек — будь то восстановленный токарь, учительница или инженер — мог работать и спасать других. Мы не лечим болезни, мы восстанавливаем ресурс. Человеческий ресурс страны. За прошлый месяц через это отделение прошло 1 847 человек. 92% были возвращены к труду или отправлены на долечивание с положительной динамикой. Остальные 8% — это тяжёлые, хронические случаи, требующие длительного ухода. Для них у нас есть отдельное, паллиативное крыло.

Он говорил цифрами. Сухими, неопровержимыми. Сталин слушал, медленно раскуривая потухшую трубку. Кивнул, коротко, почти неощутимо.

— Цифры — вещь упрямая. Продолжайте.

Операционная №2 была подготовлена как театральная сцена. В центре, под ярким светом без теневых ламп, стоял стол с эндоскопическим набором. Небольшой кронштейн с жёсткой металлической трубкой, осветительный элемент, примитивный окуляр. Для 1944 года — фантастика. Для Льва — каменный век, жалкое подобие того, что он знал. Но это работало. Весь состав делегации был одет в подготовленные стерильные халаты.

Берия, подойдя, скептически оглядел аппарат.

— Стекло и проводочки, игрушка. Что она может?

— Позволяет заглянуть внутрь живого человека без скальпеля, товарищ Берия, — ответил Лев. — Увидеть язву, опухоль, источник кровотечения.

Он сделал паузу, оглядевшись. У стены стоял дежурный хирург, молодой, но уже уверенный в себе выпускник их же института, Дмитрий. Лев встретился с ним взглядом, задав безмолвный вопрос. Тот, бледнея, но не колеблясь, кивнул. Это было частью плана.

— Доктор Волков согласен продемонстрировать на себе. Без полноценной анестезии. Процедура неприятная, но безопасная.

Берия хмыкнул. Сталин наблюдал молча, с непроницаемым лицом.

Процедура заняла менее трёх минут. Дмитрий, сглотнув местный анестетик, мужественно проглотил трубку. Лев, глядя в окуляр, вслух комментировал: «Пищевод проходим… кардия смыкается… слизистая желудка бледно-розовая, без видимых патологий…». На экран небольшого проектора, с трудом собранного Крутовым, передавалось смутное, дрожащее, но узнаваемое изображение — складки желудочной слизистой.

Когда трубку извлекли, Дмитрий, слезясь и кашляя, пытался улыбнуться. Юдин, ассистировавший Льву, наклонился к нему и тихо, так, чтобы слышал только он, прошипел с неподражаемым сочетанием ужаса и восхищения:

— Молодец, Димка. А я-то думал, он Берии предложит проглотить. Спас нас от международного инцидента.

Лев не отреагировал. Он смотрел на Берию. Тот, поправив пенсне, ещё раз взглянул на аппарат, на бледного, но улыбающегося врача.

— Полезно, — констатировал он без эмоций, делая пометку в небольшом блокноте. — Для диагностики. Но лечить-то всё равно резать придётся.

— Не всегда, — парировал Лев. — Иногда достаточно увидеть, чтобы назначить правильное лекарство и избежать ножей. Но да, хирургия — царица медицины. Следующая точка — её величество в действии.

ОРИТ встретил их торжественной, почти религиозной тишиной, нарушаемой лишь ритмичным, металлическим шипением и щелчками. В центре палаты, под прожекторами, работал аппарат «Волна-Э1». Его меха, напоминающие гигантские стальные лёгкие, размеренно сжимались и разжимались, подавая воздух в трубку, введённую в трахею молодого мужчины. Пациент был без сознания, его грудная клетка пассивно поднималась и опускалась в такт машине. На лице — следы перенесённого полиомиелита.

Неговский, бледный от ответственности, но с горящими глазами, стоял рядом, как жрец у алтаря.

— Больной Сергеев, двадцать четыре года, — тихо доложил он Сталину. — Последствия бульбарной формы полиомиелита. Собственное дыхание недостаточное. Без аппарата — смерть в течение часа. С аппаратом — живёт четырнадцатый день. Идёт на поправку.

Сталин подошёл ближе, внимательно, не мигая, смотрел на движение мехов. Его лицо было каменным. Он смотрел долго. Потом перевёл взгляд на Неговского.

— Много таких можно спасти?

Неговский вдохнул полной грудью.

— При массовом производстве аппаратов и подготовке персонала — десятки тысяч ежегодно, товарищ Сталин. Не только от полиомиелита. От травм грудной клетки, отравлений, послеоперационных осложнений… Это — прямая победа над смертью от удушья.

Сталин ничего не ответил. Только молча кивнул, ещё раз взглянул на ритмично дышащий аппарат, и повернулся к выходу. В его молчании было больше весомости, чем в любых словах одобрения.

Спуск в подвал, в царство ОСПТ, был погружением в иную реальность. Влажный, тёплый воздух, густо замешанный на запахах влажной земли, зелени и чего-то сладковато-кислого, ударил в лицо. Фиолетовый свет специальных ламп, отбрасывающий сюрреалистические тени, заливал длинные ряды гидропонных установок, где ровными рядами зеленели листья салата, укропа, лука.

Ворошилов, войдя первым, остановился как вкопанный, широко раскрыв глаза.

— Капуста… без земли? — произнёс он с искренним изумлением, ткнув пальцем в сторону зелени. — Как так?

Лев, стараясь говорить просто, без сложных терминов, начал объяснять принцип питательного раствора, подачи света, контроля температуры. Он видел, как Сталин медленно проходит между стеллажами, внимательно разглядывая систему трубочек и желобов, словно изучая схему неизвестного механизма. Берия же с интересом, но уже профессиональным, осматривал лампы, щупал листья, будто оценивая не пищевую, а оборонную ценность объекта.