Путешествие по Африке (1849–1852) - Брем Альфред Эдмунд - Страница 13

Местность нашей охоты отличалась плодороднейшей землей, превосходно обработанной и засеянной преимущественно рисом, который приближался уже к стадии зрелости. Прожорливые воробьи^[33] производили настоящие опустошения в этих полях. Они перелетали такими густыми тучами, что однажды двумя выстрелами, следовавшими непосредственно один за другим, мы положили 56 штук. Этот пример указывает на огромное их число. Кабаны были редки.

Однажды вечером вздумали мы поохотиться за ихневмоном. Я стал против тростниковой заросли, в которой надеялся отыскать зверя и заставил нескольких феллахов их гнать. Через несколько минут я услышал шум в камышах, который не мог исходить от ихневмона, а, наверное, от более крупного зверя. Я ждал с поднятым ружьем. Загадку разрешил появившийся вдруг крупный кабан, который во всю прыть несся прямо на меня. Я выстрелил из обоих стволов, заряженных крупной дробью, на расстоянии около 15 шагов, но безрезультатно; кабан принял мой град со свирепым ворчанием, но продолжал свое бегство, не напавши на меня, как я этого опасался. Непрерывная охота доставляла мне высокое наслаждение; я чувствовал себя на своем месте. Скучная Александрия была оставлена; я снова жил веселой жизнью охотника. После охоты мы проводили время в нашей палатке, под сикомором, наслаждаясь душистым джебели и радостно любуясь на тихую ночь. Прелестные вечера Египта были бы для нас еще приятнее, если бы не комары. С закатом солнца появлялись они из близлежащих болот огромными тучами и в продолжение всей ночи кусали нас до крови. Однако все мы были согласны в том, что постоянное их жужжание гораздо несноснее самого их жала. Комары составляли единственное неудобство нашего лагеря, с которым мы расстались с большим сожалением.

10 ноября александрийские европейцы устроили скачки, избрав для этого место на востоке от города. Состязались лошади восточного происхождения, но между ними не было ни одной чистокровной арабской. Призы были очень высоки. Все это можно, впрочем, представить в нескольких словах: глубокий песок, густая пыль, страшная жара, истекающие потом всадники, скачущие лошади, дурная музыка, дорогие яства, несколько палаток и две трибуны, наполненные хорошенькими европеянками, — ву салам!^[34]

Также и мы — доктор Рейц и я — раскинули свою палатку поблизости от скачек, на холме, и любовались зрелищем, держа в руках бокалы, полные благородного кипрского вина. Праздник закончен скачкой на ослах, в которой приняли участие матросы одного военного парохода по желанию их офицеров. Счастливцу, которому бы удалось первому добраться до избранной цели, назначили 5 гиней, а погонщику его осла хороший бакшиш.

Затем началась сумасшедшая гонка. 20 погонщиков заорали хором и разом принялись колотить своих скотов; столько же верховых начали работать ногами и руками. Ослы ревели, брыкались, сбрасывали своих верховых, били их копытами. Это была возня неописуемая. Погонщик и верховой друг друга возбуждали, стараясь пустить осла вскачь. Старания трех активных членов кавалерии были особенно увеселительны для публики. Англичанин всегда держит пари; сегодня особенно много было закладов насчет ослиной быстроты. Приз получил маленький и ловкий корабельный юнга.

В последнее время имел я удовольствие познакомиться с двумя земляками, которые предпринимали путешествие по Египту с одним молодым англичанином. Они оставили Александрию 21 ноября на большой, удобной дахабие. Доктор Рейц и я сопровождали их несколько миль.

Солнце клонилось к закату, когда реис поднял паруса. Ветер был слабый, и мы довольно долго ехали до виллы мистера Ларкинса, которому хотели сделать прощальный визит отъезжающие. Здесь задержало нас английское гостеприимство, и мы могли двинуться в обратный путь только около полуночи. Проехавши еще с милю с нашими земляками по Мамудие, мы распрощались с ними поблизости от «Крепостной кофейни» (Кавэ-эль-Кэлаэт)^[35], где и решили ночевать. На этот случай запаслись мы и одеялами. Эта кофейня, по-видимому, пользовалась прежде не особенно хорошей славой, и в ней, верно, бывали публичные женщины, потому что на наш стук и громкие приказания впустить нас кавэджи отвечал нам изнутри: «Ниссуан мафиш хинне» (Тут нет женщин), а между тем не отворял.

«Что нам до твоих ниссуан? Отворяй скорей!» — «Хаджир я сиаид» (С удовольствием, сейчас, господа). Дверь отворилась, и мы вошли в приятно натопленное кафе…

На следующее утро он был самым любезным хозяином, какого мы могли только желать, получил бакшиш и призвал благословение Аллаха на стопы наши.

24 ноября. Вот уж несколько дней, как море бурно; поэтому пароход, которого ожидали 19 ноября, прибыл только сегодня. Лишь только увидел я сигнальный флаг, как бросился в австрийское консульство и, взявши там лодку, отправился на корабль. Еще издали увидел я своего дорогого брата Оскара, стоявшего на палубе вместе с другими пассажирами. Но мне удалось попасть наверх лишь после длинного ожидания и многих неудачных попыток как-нибудь обойти предписания строгого карантина. Наконец-то мог я прижать брата к своему сердцу. Восторги подобной встречи не могут быть описаны; для подобных сцен недостает слов!

Наконец-то прибыли мои спутники. Я приветствовал прибывшего вместе с братом моим доктора медицины Рихарда Фирталера из Котена и поспешил оставить шумный пароход, чтобы отдохнуть дома. К сожалению, брат мой не мог отвечать на мои вопросы. Он простудился на пароходе и получил ревматическую лихорадку, от которой тотчас же после прибытия в Египет слег в постель.

Что же касается до так называемой третьей ученой экспедиции доктора Иоганна Вильгельма фон Мюллера, то она находилась все еще в довольно плохом состоянии. Вместо потребованных мной 84 000 пиастров брат привез мне только 30 000. После вычета того, что требовалось на покупку необходимых припасов, мне оставалось только 12 000 пиастров, и было бы настоящим безумием пускаться в путь с такой незначительной суммой. Я написал об этом барону и должен был отложить отъезд наш еще на долгое, неопределенное время. Много было и других причин к справедливым жалобам. Из числа вещей и снарядов, которые я просил барона Мюллера прислать мне, получил я только незначительную часть, и притом менее важную. Вообще в снаряжении было столько беспорядка и небрежности, что будущее представлялось в довольно мрачном свете.

Таких надувательств и обманов, которым подвергся я впоследствии, не мог я, впрочем, в то время и предвидеть; но и тогда, однако, заботы мои были такого рода, что я не мог скрыть их от немецких ремесленников, которые хотели сопровождать меня, вследствие чего оба отошли от «экспедиции», а барон фон Врэдэ был так благоразумен, что еще прежде оставил ее.

31 декабря. Упрямая лихорадка потребовала упорного лечения брата; только на четырнадцатый день после прибытия в Египет мог он оставить свое жилище в первый раз. Все мы с нетерпением ждали своего отъезда. Осмотрев достопримечательности Александрии, оба новоприбывших вскоре испытали к ней то отвращение, которое вселяет она каждому европейцу, остающемуся в ней долгое время.

Писатель Богомил Гольц возвратился из Верхнего Египта и в продолжение целых дней мог рассказывать, что Египет — это отвратительная страна и что нет народа хуже, как в Египте; а путешествие по Нилу, с его слов, есть «настоящее нисхождение в ад». Действительно, нашему путешественнику приходилось довольно плохо. Господин Гольц, вовсе не знакомый ни с обычаями страны, не взявши даже переводчика, отдался в руки арабскому шкиперу; а этот тотчас смекнул, что имеет дело с «рашимом»^[36]. Понятно, что при таких условиях Египет не мог понравиться нашему другу. Жалобы его были справедливы, но односторонни, потому что он путешествовал при весьма неудачных обстоятельствах.