Моя мерзкая фиалка (СИ) - Ришелье Марьяша - Страница 3

Она сжалась еще сильнее, попыталась что-то сказать, но лишь скрипнула зубами. Потом пробормотала, почти неслышно, но он поймал:

— П-пусть т-тебя д-дерет... т-тоже мне... маг... е-ещё и т-тёмный...

Эти слова, выжатые из последних сил, полные презрения и полного крушения иллюзий, добили его. Он не выдержал. С громким ругательством, от которого, казалось, задрожали стены сарая, Вейард наклонился, схватил ее вместе с плащом и поднял на руки. Она была легкой, почти невесомой, и холод ее тела просочился даже сквозь его одежду.

— Молчи! — рявкнул он, когда она слабо попыталась вырваться. — Если еще слово скажешь, выкину в сугроб и зарою!

Он вынес ее из сарая, пнул дверь, и она с грохотом захлопнулась. Несмотря на туман и холод, неся эту ледяную, дрожащую ношу, он почувствовал дикое, нелепое облегчение. Принятое решение — даже если это решение подобрать назойливого, промерзшего и абсолютно несносного щенка — согревало больше, чем любое зелье.

Он вошёл в башню, пнул дверь ногой, пронес ее через главный зал прямо к очагу. Уронил в кресло, обитое потрескавшейся кожей, которое стояло так близко к огню, что иногда на нем запекались крошки.

— Не двигайся, — бросил он ей, уже срываясь с места.

Он не стал колдовать. Колдовство было слишком личным, слишком интимным для такого. Он действовал с яростной, практичной скоростью. Схватил грубое, но толстое шерстяное одеяло с сундука, швырнул его на нее. Потом налил в жестяную кружку крепкого, почти кипящего травяного отвара, который всегда стоял на краю очага.

— Пей. Медленно. Обожжешься — сама виновата.

Он сунул кружку ей в окоченевшие пальцы, наблюдая, как она беспомощно пытается их согнуть. Ругнувшись еще раз, он сел на корточки перед ней, взял ее руки вместе с кружкой в свои и поднес к ее рту.

— Глотай. И не смотри на меня так, будто я тебя сейчас съем. Ты пока что даже на завтрак не годишься — одна кожа да кости, да еще и перемороженные.

Пар от напитка ударил ей в лицо. Она сделала первый, осторожный глоток. Потом второй. Цвет, медленно, мучительно, начал возвращаться на ее щеки. Дрожь не прекратилась, но стала уже не такой частой, мелкой, а более глубокой, судорожной.

Вейард отвернулся, встал, подбросил в огонь полено. Оно треснуло, выбросив сноп искр.

Вот и все. Пустил чертову фиалку в дом. Теперь она сядет мне на шею. Или сдохнет от воспаления легких прямо на моем полу. И то, и другое — головная боль.

Но, глядя в огонь, он поймал себя на мысли, что предпочитает видеть ее тут, у своего очага, живой и злющей, чем там, в сарае, синей и бездыханной. Потому что ее смерть была бы его поражением. А Вейард ненавидел проигрывать. Особенно в своем же лесу.

Глава 4

Он ушел в лес, хлопнув дверью так, что с полки слетела склянка с чем-то не особо важным. Его последними словами, брошенными через плечо, были:

— Не сдохни тут, пока меня нет. И не вздумай лазить по полкам. Если помрешь или, что хуже, что-то натворишь в моей башне, я твой призрак привяжу к отхожей яме на краю деревни. Будешь пугать мужиков, когда те по нужде идут. Вечность вонью маяться — славная перспектива, а?

Лес принял его как своего. Туман здесь был не пассивным одеялом, а живой, враждебной субстанцией, цеплявшейся за ветви когтями из инея. Проверка ловушек была делом привычным, почти медитативным. Но сегодня медитация не задалась. В голове, вместо привычного тактического анализа троп и следов, крутился образ: синеватое лицо, фиолетовые ресницы в инее, жалкий свет шара-гнилушки. И ее слова: «Пусть тебя дерет».

Не страх. Не мольба. Презрение. Даже на пороге обморожения.

«Глупая, упрямая, городская...»

Он с особой жестокостью сорвал паутину с одной из сигнальных нитей, ведущих в чащобу. Паук, размером с монету, кубарем полетел в мох.

«Маг, черт возьми. Недоучка. С такими волосами. Должна была сломаться. Должна была плакать. Просить.»

Но она не просила. Она замерзала, и слала его ко всем чертям. В каком-то извращенном смысле это… внушало уважение. Минимальное. Микроскопическое.

Он вернулся раньше, чем планировал. Туман не рассеялся, день так и не наступил, оставаясь в унылой серой стагнации.

Дверь башни открылась с тихим скрипом. Тепло и запах дыма ударили в лицо. И сразу — звук. Не тишина, не мирное потрескивание поленьев.

Хрип.

Глухой, надрывный, с булькающим подтекстом. Звук, который резанул по нервам острее, чем крик вурдалака.

Вейард замер на пороге.

Она лежала у камина, сбившись в комок под одеялом. Не в кресле, а прямо на полу, на медвежьей шкуре. Ее лицо, обращенное к огню, было бледным, нездорово-прозрачным. Щеки горели неестественным румянцем. Рот был приоткрыт, и с каждым вдохом этот ужасный, хрипящий, свистящий звук разрывал тишину башни. Она дышала так, будто в груди у нее сидел демон с наждачной бумагой и методично скреб ей легкие изнутри. Каждый выдох заканчивался коротким, слабым кашлем — беззвучным, потому что силы не хватало.

Он стоял и смотрел. Смотрел, как ее худые плечи вздрагивают в такт этому страшному дыханию. Смотрел, как пальцы, высунувшиеся из-под одеяла, судорожно сжимались в кулаки даже во сне. От боли. От холода, который уже проник внутрь и теперь выжигал ее изнутри.

Мысль, холодная и четкая, пронзила весь его гнев и раздражение:

«Вот-вот сдохнет. Прямо на моем ковре».

Не в лесу, не в сарае. Здесь. У его огня. После того, как он ее принес. После того, как дал ей тепло и питье.

Это будет выглядеть так, будто он ее добил. Будто темный маг погубил присланную из города девицу. Деревня возликует. Совет пришлет уже не практиканта, а дознавателей с очищающим огнем. И все из-за этой… этой…

Он медленно подошел, опустился на колени рядом. Прислушался. Дыхание было не просто хрипящим. Оно клокотало. Воспаление легких. И не начальное. То, что он слышал, было уже глубоким, опасным процессом. От холода, от сырости, от стресса. Тело городского щенка, не готовое к здешней мерзости.

— Дура, — прошептал он, но в его голосе не было злости. Была усталая, почти отчаянная ярость. — Совсем дура. Надо было орать. Надо было ломиться. Надо было…

Он провел рукой по своему лицу. Потом резко встал.

Угрожать сделать призраком — это одно. Смотреть, как живой человек, пусть и самый раздражающий во всем королевстве, пытается выдохнуть последний воздух у тебя на полу — это совсем другое.

«Тепло и травы не помогут. Нужна магия. Сильная. И рискованная».

Он задул все свечи, кроме одной. Достал из потайного отделения в полу ящик с инструментами, которые не использовал годами — обсидиановый нож, серебряную чашу, пучки высушенных, ядовито-черных трав, которые росли только на болотах за лесом. Магия крови и земли. Темная, грязная, но действенная. Та, что залечивала раны, нанесенные не сталью, а гниением и холодом.

Он вернулся к ней, расстелил на полу кусок черного полотна, разложил инструменты.

— Послушай, фиалка, — сказал он тихо, зная, что она не слышит. — То, что я сейчас сделаю… это не подарок. Это долг. И долг придется отрабатывать. До последнего вздоха. Поняла?

Она в ответ лишь хрипло вдохнула, и в горле у нее что-то клокотнуло.

Вейард вздохнул. И начал.

Он разрезал себе ладонь обсидиановым лезвием, капнул темной, почти черной кровью в серебряную чашу. Добавил толченые травы, шепча слова, от которых воздух в башне стал густым и тяжелым. Потом аккуратно, с неожиданной для его грубых рук нежностью, приподнял ее голову.

— Проглоти, зараза. И выживи. А то я тебя и правда к отхожей яме привяжу.

И он влил ей в горло густой, дымящийся отвар, пахнущий железом, сырой землей и смертью, которая дает шанс на жизнь.

Глава 5

— Пей, а не выплевывай, гадина фиолетовая! — рявкнул он, видя, как она закашлялась, ее тело содрогнулось в спазме. Терпкий отвар, смешанный с его кровью, хлынул обратно из ее рта темными, алыми каплями, пачкая медвежью шкуру и его одежду.