Император Пограничья 32 (СИ) - Токсик Саша - Страница 6

Хильдеберт Меровинг вошёл, когда распорядитель уже объявлял третий лот. Альбрехт Габсбург сидел у барьера ложи, положив на бархат каталог и стопку листов, которые Меровинг узнал издали: донесение фон Редерна пришло в Париж из Берлина намедни, и с тех пор Хильдеберт прочёл его копию четыре раза. Судя по загнутым углам, берлинец читал ещё чаще.

Приехали оба за диковинками — дорогими игрушками. Меровинг положил глаз на заводную статую из белого сплава, грациозно исполнявшую такты старого балета и застывавшую в арабеске[1]. Габсбург, судя по отрывистому замечанию, механическую птицу в клетке, певшую при открытой дверце, и говорил о ней серьёзно, как о новеньком батальоне. Внизу, под лампами, распорядитель выставлял лот за лотом, и молоток его падал через каждые две-три минуты.

— Вы ознакомились, — Габсбург не повернул головы.

— Да.

— Тогда начнём с денег, Хильдеберт, потому что барон о них не пишет, а мой казначей талдычит только о них.

Молоток упал, распорядитель назвал имя покупателя, и Альбрехт заговорил, дождавшись тишины в зале.

— Мы дали князю вдвое больше, чем он выбил из всех своих должников, причём без каких-либо условий. Около трёх пятых он успел потратить по делу: на степняков, персов, янычарских коши, дели и хавасов. Остальное исчезло со счёта в ночь перед расчётом с ханом. Кто это сделал, вам объяснять не нужно.

— Безусловно, — мягко кивнул француз.

— Нет, Хильдеберт. Ты дослушаешь! — Альбрехт голоса не повысил, только каждое следующее слово произносил всё отчётливее, а челюсть его выдвинулась вперёд. — Мы выложили чёртову прорву денег за голову Платонова, а этот недоносок украл их у Вадбольского! Ты понимаешь, что произошло? Мы за свой же счёт угробили человека, которого наняли убить Платонова. И в итоге ещё и обогатили того ублюдка!

Габсбург почти выплёвывал слова с ощутимым бешенством. Меровинг не перебивал. Внизу выставили следующий лот, бронзовую чернильницу с сохранившейся рунной цепью, и ставки стали расти понемногу.

— И ещё одно, — берлинец наконец повернулся к нему. — Псы хотя бы дрались: из тысячи двухсот бойцов у них две сотни убитых, они потеряли всю артиллерию и шестерых магов. Твои Стрижи, Хильдеберт, отсиделись в кустах. Где они стояли на поле боя, не знает ни барон, ни хан, ни я. Ты хотя бы знаешь?

Меровингу было нечем ответить. Мартель передал ему через посредника несколько строк, сводившихся к тому, что компания действовала «по обстановке» и потерь не понесла. Строку об отсутствии потерь Хильдеберт отметил ещё в Версале, сделав вывод, которым не собирался делиться: Стрижи стояли там, где не стреляют. За двадцать лет они не потеряли ни одного человека и славились именно этим, а где для этого надо расположиться, каждый заказчик узнавал сам и обычно слишком поздно. Внизу ударил молоток, и француз воспользовался паузой.

— Что-то ещё? — уточнил он вместо ответа.

Габсбург зло хмыкнул и снова отвернулся к залу. Чернильница ушла за смешные по меркам герцога деньги, способные прокормить семью из пяти человек в течение года.

— Тогда о технике, — берлинец перевернул страницу каталога, не глядя на неё. — Магию мальчишки оставим, с ней всё ясно. Я о том, чего в донесении быть не должно: дюжина боевых машин на гусеницах, которым не страшны ни огнестрельное оружие, ни маг ниже Мастера, и ещё установки площадного огня, накрывающие цель первым залпом без пристрелки. Барон видел их своими глазами и описал так, что мои инженеры поняли, откуда это, не дочитав страницу.

— Откуда?

— Из Детройта. И вот почему я им верю. Такой техники не держит никто в Содружестве, ни Москва, ни Новгород. Княжества Платонова никогда не славились военными разработками, там до него делали плуги и дырявые сапоги. За три с половиной года, что он сидит в Угрюме, с нуля такое не построить: на это нужны поколения и прославленная оружейная школа. Значит, привезено. Такие машины способен сделать один лишь Детройт. Нечто похоже там применяли против Абсолюта.

— Согласен, — Меровинг кивнул.

О том, что парижская шпионская сеть несколько лет работала в Детройте, он не сказал ничего. О де Понтиаке и о развалившейся после его смерти агентуре в Совете Двух Огней он не сказал тем более. Габсбург дошёл до того же своим путём, и этого было достаточно.

Внизу объявили статую. Заведённая распорядителем на глазах у публики, белая фигурка исполнила свой танец и замерла. Меровинг поднял руку два раза. Оба раза ставку перебили из ложи напротив. После третьего повышения цены он опустил руку: платить за игрушку больше, чем за артиллерийскую батарею, он не собирался даже в Вене.

— Если техника идёт из Детройта, — заговорил он, глядя, как статую уносят, — поставки надо прекратить. Прекратить их способна только Хранительница. Значит, надо вбить между ними клин.

— Как?

— Как между любыми союзниками, Альбрехт, — укоризненно покосился на него француз. — Один должен узнать о другом что-то, чего не прощают.

Габсбург подумал и кивнул. Ход ему нравился. Рисковал он здесь сущей мелочью, и именно такие ставки любил больше всего.

Меровинг тем временем думал о Монтескьё. Барон вернулся в Париж и отчитался лично: сделал всё, что мог. Несколько раз пытался достать проклятого князя, и заклинание легло в расчётную точку, но Платонов уклонился в последнее мгновение, что магу такого ранга вполне по силам. Говорил Реми убедительно, глядя герцогу в глаза и не путаясь в подробностях, и всё же что-то в этом рассказе Хильдеберту не нравилось. Второй человек, на которого он рассчитывал, тоже ничего не добился, и брешь в собственной сети беспокоила его сильнее, чем потерянные деньги.

Молоток упал. Птицу вынесли в клетке, и распорядитель открыл дверцу. Она пела долго и чисто, зал притих. После второй ставки птица досталась Габсбургу без дальнейшего торга, и только тогда он позволил себе откинуться на спинку кресла, расслабляясь.

Главную строку донесения Меровинг помнил наизусть и сейчас повторял про себя. Замер не установил истинного предела силы Платонова: и хан, и барон сдались раньше, чем этот русский упёрся в потолок. Проба установила другое, и барон написал это прямо, не смягчив ни слова: всякий, кто нанимает людей против Платонова, рискует однажды увидеть их его союзниками. Хана мальчишка пощадил, барона отпустил, и оба ушли, сохранив и честь, и людей.

Отсюда следовало, что чужими руками Платонова больше не взять: всякий, кого против него наймут, теперь знает, что проигравший может остаться жив и ещё договориться с Платоновым, а значит, драться насмерть ему незачем. Оставалась своя армия, но война против такого врага требовала подготовки другого порядка: техники, отсутствующей у Парижа в достаточном количестве, магов, собираемых по всей Европе, разведки внутри его княжеств и повода, достаточно весомого для остальных Бастионов. Значит, война будет не скоро, и к ней нужно тщательно готовиться. И всё это время ему нельзя давать усиливаться, потому что за несколько лет он прошёл путь, на который другим нужно поколение, и никто не знал, где он окажется ещё через два года.

— Я вас предупреждал, — напомнил Габсбург, снова говоря более обходительно. — Ещё в Версале. Проба сил обернётся настоящей войной, и всё к тому идёт. Теперь спрошу прямо, Хильдеберт. А если однажды он придёт к нам?

Меровинг ответил не сразу. Он смотрел на клетку, стоявшую у ног Габсбурга, и на птицу, неподвижную за закрытой дверцей.

— Не придёт, — француз перевёл взгляд с птицы на собеседника. — А если ошибусь, то русский князь обнаружит, что дойти до нас и победить нас — разные вещи. За всю историю ни одного Бастиона не брали штурмом. Пока работает внутренний генератор, стоит барьер; пока стоит барьер, генератор недосягаем. Те Бастионы, которые мы потеряли, пали иначе. Бильбао, к примеру, угас сам, без единого выстрела. Минск же оба раза сдали изнутри, и Платонов вошёл туда через ту же дверь, что и Орден до него. Правило не нарушалось ни разу, Альбрехт. Поэтому число Бастионов почти не меняется веками, и мы с вами можем позволить себе тщательно готовиться к неизбежному.