Рассвет русского царства. Книга 15 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 2

Я читал грамоту, и внутри у меня разжигалась ярость. Разъезды это правильно. Только искать надо не по ближним дорогам, по ближним ищут сбежавшего холопа. А тут работали люди, которые знали, кого берут и почём. Тем более я уже знал, как работают разъезды, и что их можно легко обойти, что уже на практике доказали рыцари барона Гюнтера.

А за деньги… в истории Земли, ворота не одной, и даже не десяти крепостей открывались, что уж говорить про посты.

Но ближе к делу.

Мастера пропали вечером, грамота шла до меня почти сутки, значит, у похитителей фора в два дня, а то и в три. Верхом, с телегами это вёрст сто, если не жалеть коней. Круг поисков расползался с каждым часом и сидеть над картой, гадая, было некогда.

Литейщик, ставивший пушки, в чужих руках… это не два пропавших мужика. Это наши «Рыси» через год на чужих стенах. Глав ещё зимой доносил, что Орден скупает пушечных мастеров по всей Европе, вдвое против цены. Я тогда ещё подумал, что доберутся и до наших. Вот… добрались.

Дальше я действовал быстро.

Собрал три сотни. Первую отдал Богдану и отправил его на можайскую и смоленскую дороги, в литовскую сторону.

— Догонишь, мастеров беречь пуще глаза, — наставлял я его, пока сотня строилась. — Остальных можешь не беречь. Но двоих-троих возьми живыми… мне очень нужно поговорить с тем, кто их послал.

— А если у них грамоты какие? Купеческие, посольские?

— Богдан, плевать на грамоты. Их нынче пишут все, кому не лень.

Вторую сотню повёл Глав по рязанскому тракту к Оке, в сторону Большой Орды. В участие татар я, признаться, не верил. У них там сейчас брат режет брата, Муртаза с Шейх-Ахмедом делят отцовское наследство, а Хасан копит силы, для того чтобы забрать своё… и о пушках им думать некогда… Но «не верю» — это не довод, когда на кону такое. И потом, чужими руками через степь возили товар и похитрее.

Третье направление, на Тверь и Великий Новгород, откуда тянутся старые ганзейские тропы в Ливонию и к свеям (Швеция), я взял себе.

Некраса отправил в Москву, к Ощере.

— Скачи и передай слово в слово: пусть шлёт голубей по всем крепостям, заставам и таможенным избам, куда почта достаёт. Обыскивать каждый караван. Каждый, Некрас, хоть купеческий, хоть посольский, хоть церковный обоз… двое мастеровых, руки в литейных подпалинах, могут везти связанными, могут пьяными, могут в монашеском платье. За найденных награда, за пропущенных — спрошу лично.

— А если посольский заартачится?

— Задержать и слать гонца. Разбирать буду сам, и отвечать, если что, тоже сам.

Ждана, Главова товарища, я послал в саму Строгановку.

— Твоя работа не менее важная. Узнай, как их взяли… и взяли ли. Может статься, никто их не крал, а ушли сами, за чужое золото. Тряси семьи, тряси артель, тряси кабаки на московском берегу… кто в последний месяц вокруг литейщиков вился, кто поил, кто расспрашивал. Что нароешь, шли гонцов вслед всем трём сотням. Авось догонят.

Митрия я оставил в Александрийске за старшего. Парень аж задохнулся, когда услышал… шутка ли, шестнадцать лет, и под тобой двор, тын, караулы. Его возмущение я унял тем, что только ему из оставшихся я могу доверить своих детей и близких.

Это подействовало.

— Сделаю, воевода. Не подведу.

— Знаю, что не подведёшь. Потому и оставляю.

А с собой я взял Иву.

Объяснить это можно было бы просто. Глаз у неё острее, чем у половины моей сотни, а из лука она бьёт лучше меня, и всё это было бы чистой правдой. Вслух я сказал ей коротко: «Собирайся, ты мне понадобишься». Она замерла на полвздоха, будто ослышалась, а потом развернулась и умчалась в дом, не задав ни единого вопроса. Собралась быстрее, чем иной дружинник подпругу подтягивает. Когда я вышел на крыльцо, она уже сидела в седле у ворот с таким лицом, будто дожидается меня тут с рассвета, а глаза у неё горели ярче углей в горне.

— Только уговор, — поравнявшись с ней, сказал я. — Едем мы не забавы ради. В конце этой дороги нас могут встретить стрелы, и слово моё там будет законом. Спорить со мной и геройствовать я тебе запрещаю сразу.

— Да, брат, — произнесла она.

Шли мы быстро. Там, где новый большак уже лёг камнем и гатью, сотня держала рысь без роздыха, и вёрсты преодолевали с большой скоростью. Великая всё-таки вещь — дорога, и человеку, который не водил обозов по осенней хляби, этого никакими словами не растолкуешь. Где большак кончался, мы ныряли на старые тракты, и там начиналась обыкновенная русская езда, с матерком и молитвой вперемешку.

Каждый встречный караван мы останавливали, и с купцами я говорил сам.

Спрашивал всегда об одном. Не попадался ли им по дороге отряд при двух мастеровых, а если не при мастеровых, то просто отряд, чем-нибудь им не глянувшийся. Купцы чесали бороды, вспоминали, божились и разводили руками. Соляной обоз из Русы никого не видал, окромя таких же соляных. Рыбники клялись, что дорога пуста, как их мошна после неудачного торга, и тут же просили замолвить за них слово на заставе. Молодой суздалец с пчелинным воском обрадовал было конными «числом несметным», но по расспросу несметное число усохло до трёх княжьих гонцов и одного попа при них. Так прошёл день, за ним другой и третий. Вёрсты уходили под копыта, а надежда моя таяла с каждым таким разговором.

Ночевали мы по малу… два часа сна у придорожной канавы, смена коней, и снова в седло. Сотня втянулась в этот ход и шла молча… люди понимали, за чем идём, объяснять никому ничего не требовалось. Погоня дело такое, либо ты висишь у беглеца на хвосте, либо гоняешься за собственной тенью. И с каждым пустым днём всё больше казалось, что верно второе… что взяли мастеров вовсе не на эту дорогу, и Богдан или Глав сейчас глотают ту пыль, которую должен глотать я.

На пятый день Бог послал нам тверского суконщика.

Обстоятельный купец, внимательно выслушал нас, потом немного подумал и сказал то, от чего у меня по спине пошло тепло.

— Отряд видел, боярин. Вчера, к вечеру… вёрст сорок отсюда, за Мшагой. Только он не на дороге стоял, а в стороне, в лесу, лагерем. Я бы и не заметил, да у меня возчик глазастый… дым учуял, они его зачем-то под кроной деревьев тихарили. Мы на взгорок поднялись, и увидев, что люди при оружии и броне не стали к ним лезть, и ушли…

— Сколько их?

— Десятка три, никак не меньше. Кони добрые, строевые, не обозные клячи. А телег при них всего две. — Суконщик пожевал губами. — И вот что скажу тебе, боярин… я по дорогам тридцать лет хожу. Купец так не ходит… купцу люди нужны, торг, постой. Разбойник так не стоит. А кто тогда так стоит? Тот, кому самому на глаза попадаться нельзя. В общем, я своим велел шибче ехать и не оглядываться.

Умный мужик. Я велел записать его имя… такой глаз казне пригодится… сунул ему серебра сверх всякого его ожидания и напоследок спросил про телеги.

— Крытые, — подтвердил он. — Рогожа увязана наглухо. И вот ещё, боярин… у костровища ихнего, сторонкой, когда объезжали, возчик мой углядел бочонок водовозный. Большой. Тридцать конных из ручья напьются…

— И что? — спросил я.

— Я этого не говорил, боярин, и надеюсь ты мне этого не припомнишь. Но бочонки с водой такие возят, чтобы заставы объезжать. Они ж где находятся? — спросил он и сам же ответил. — У воды, там, куда купец стоянку сможет сделать. — И ещё тише добавил. — Чтобы мыт не платить (контрабанду, то есть везут).

Вот тут у меня внутри всё и сложилось окончательно.

— Слыхали? — повернулся я к сотне. — День пути. ГОНИМ.

И мы погнали.

Заводные кони, ночёвки по два часа, сёдла, к которым прирастаешь. Сотня растянулась по дороге, я гнал передних и подгонял задних… Трёх лошадей мы за этот гон загнали. Они ложились честно, отдав всё до последнего вздоха, и было мне их жаль по-настоящему, до зубовного скрежета. Только перед глазами у меня в эти минуты стояло совсем другое. Наши мастера у чужой печи, отливающие стволы для тех, кто придёт по нашу душу. Картечь из этих стволов, выкашивающая наши же полки где-нибудь под Псковом. Против такого гибель трёх коней шла ценой малой и почти не считалась.