Душа в Рассрочку (СИ) - "Архимаг" - Страница 1

Денис

Гематоген с орешками у меня есть. Три плитки, срок годности до следующего лета. Лежат в Нижнем Ящике между Аномальной жвачкой и Аномальными же презервативами, потому что так поставил Директор, а я не спорю с расстановкой.

Терминал ожил сам, без сканера. По зелёному экрану поехали строки, и я скосил глаз, не отворачиваясь от стекла.

[КЛИЕНТ #09-RED / «ПУГОВКА»]

[Кассиру надлежит проявить чуткость к потребностям ребёнка]

— Чуткость, — сказал я вполголоса. — Либо Смерть.

— Денис, — Лера почти не разжимала губ. — Правило. Тень.

Точно. Правило висело на стене в полуметре от моего носа, а я стоял и пересчитывал гематоген. Профессионал, фигли.

Я наклонился к бронестеклу и посмотрел вниз, на асфальт под козырьком. Фонарь над вывеской работал от «Урала», света хватало.

Тень девочки лежала у её сандалий аккуратным пятном, маленькая, ровная, точно по росту. Такую тень рисуют в учебнике по природоведению, чтобы объяснить первоклашкам, откуда она берётся.

С медведем вышло хуже.

Тень от плюшевой подушки в её руках выглядела… странно. На асфальте горбилось что-то длинное, сутулое, с лапами до колен и загнутыми когтями. А над головой у этого чего-то торчали рога. Или что-то на них очень похожее. Ветвистые, широкие, как у оленя на старом гербе, причём эти «рога» ещё и едва заметно шевелились. Как щупальца у анемона.

Я прищурился. Тень не дёргалась и не притворялась. Просто лежала на асфальте с полной уверенностью в собственных правах.

— Скажи, пожалуйста, — начал я самым вежливым кассирским тоном, каким обычно отказываю в продаже пива после двадцати трёх, — а Мишка у тебя какого роста? На самом деле.

Пуговицы, заменяющие детские глаза, едва заметно заблестели.

— Когда спит, вот такого. — Она приподняла медведя на уровень груди. — А когда проснётся, он большой. Выше вон того дома.

Она мотнула головой куда-то в туман, где стояла девятиэтажка.

— Выше девятиэтажки, — повторил я.

— Ага. Только вы его не будите, дядя кассир, чтобы проверить. Мама говорила, что проверять нельзя.

Лера положила руку мне на плечо. Пальцы у неё были ледяные даже сквозь жилетку.

— Я про неё слышала, — сказала она тихо, не глядя на девочку. — Давно, в другом месте. Она не врёт, Денис. Мишка больше, чем кажется. Насколько, никто толком не знает, потому что те, кто видел его в полный рост, ничего потом не рассказывали.

— Совсем ничего?

— Угу.

Я вернулся к листку на стене. «Продавать товар Гостю разрешено только если его тень короче его роста».

Гостя. Не спутника Гостя, не багажа Гостя, не мягкой игрушки, у которой внутри что-то хлюпает.

Медведь под это определение не попадал. Формально он числился при девочке как сумка или зонт. Очень тяжёлый зонт, который дышит и от которого дрожит козырёк.

— Терминал, — сказал я и без особой надежды набрал на клавиатуре: «Спутник Гостя. Считается Гостем?»

Экран подумал и неожиданно ответил.

[Спутник не является Гостем]

[Спутник является [ДАННЫЕ УДАЛЕНЫ]]

[Обслужить. Не медлить]

— Ну спасибо, — сказал я экрану. — Развёрнуто.

Тянуть лоток на себя я не стал голыми руками. Взял с крючка половую тряпку, ту, плотную, серую, которой Фина подтирает следы за особо грязными клиентами, сложил вчетверо и подцепил ручку. Даже сквозь четыре слоя ладонь почувствовала жар, будто я взялся за противень.

Монетки лежали столбиком и шипели. От них ползли струйки пара, и лоток под ними покрылся тёмными пятнами, как сковородка, на которой пригорело.

Тряпкой я сгрёб столбик в ладонь и высыпал в кассу. Копейки звякнули, рубль с колосьями лёг сверху.

Касса среагировала. Ящик дёрнулся сам, задвинулся, и из-под прилавка пошло довольное урчание, низкое, на одной ноте, каким урчит холодильник, когда в него наконец положили еду. Из щели чекового принтера потянулась струйка сизого пара, и в зале запахло жжёным сахаром, как от подгоревшего варенья.

— Магазин доволен? — уточнила Лера.

— Магазин любит советские рубли, — сказал я. — Я ему на прошлой неделе пятак семьдесят второго года по ошибке пробил, он мне потом полчаса чеки печатал со словом «спасибо».

Я вбил в терминал «НОЧНОЙ ПРИЮТ», выбрал «Гость: один. Спутник: один», и Терминал потребовал имя для отчётности. Нормальная система, сначала имя, потом крыша.

— Как тебя записать? — спросил я в лоток. — Мне для отчёта.

Пуговицы задумчиво качнулись.

— Имени не помню, дядя кассир. Мама сказала, имя забирают, когда пришивают пуговки. Чтобы оно в темноте не потерялось.

Она сказала это ровно, как объясняют правило дорожного движения. Смотреть налево, потом направо, имя забирают, когда пришивают пуговки.

— А так все зовут Пуговка. Вот эта, — она тронула пальчиком белую, костяную, — от папиного зимнего пальто. А эта, зелёная, от маминого платья. Красивая, правда?

— Красивая, — сказал я, потому что чуткость. — Записываю: Пуговка.

Она улыбнулась, и лампа над окошком блеснула у неё во рту.

Зубы у неё не просто торчали острыми треугольниками. Металл шёл аж сплошной полосой, как полотно фрезы, а на каждом зубчике я разглядел тонкие борозды, ровные, параллельные, какие оставляет резец на станке.

Словно кто-то мастеровитый приложил к этому руку. Кто-то стоял у станка и точил.

Я отвернулся к засовам. Лучше про станок не думать.

— Фина, — сказал я. — Я открываю. Швабру опусти, пожалуйста. Гость у нас неприкосновенный, физический контакт запрещён. И если ты попытаешься вынести медведя в туман, я подозреваю, что туман нас не пустит.

Фина стояла у стеллажа с лапшой, сжимая треснувший черенок. Она посмотрела на меня, потом на девочку за стеклом, потом на тень медведя на асфальте. Голову склонила набок, как зависший компьютер.

Потом медленно кивнула и опустила швабру к ноге. Не отпустила, просто опустила.

— Хорошая, — сказал я. — Лера, отойди к кассе. Толик, не отсвечивай.

— Я и не отсвечиваю, — глухо забулькало из банки, из-под укропа. — Я в рассоле, я декор, у меня перерыв.

Три засова пошли один за другим. Дверь я потянул на себя, и в зал вместе с холодом вкатился запах. Лакрица, горячий утюг, старая мокрая вата и что-то сладкое, приторное, будто на кухне забыли сироп на плите. Красный туман попытался вползти следом, но остановился у порога, как собака, которой сказали «нельзя».

Пуговка шагнула через порог сама. Сандалик с оторванным ремешком шлёпнул по линолеуму.

— Спасибо, дядя кассир. Мы тихие.

Медведь у неё на руках выдохнул. Стеклянные дверцы холодильников напротив входа дружно дзинькнули, и бутылки с пивом внутри качнулись, как от проехавшего трамвая.

Я закрыл дверь и задвинул засовы. Все три, не торопясь, чтобы Магазин видел, что кассир соблюдает.

— Куда нам можно, дядя кассир?

Я показал на ящик из-под водки у батареи. Деревянный, крепкий, я на нём иногда сам сижу, когда ноги отваливаются.

— Вон туда. Батарея тёплая. Гематоген сейчас принесу.

Она прошла через зал мимо Фины, мимо стеллажа, мимо Леры, которая вжалась в прилавок так, что кулон стукнул о пластик. Села на ящик, устроила медведя на коленях мордой к залу и принялась похлопывать его ладошкой по боку. Ровно, не спеша, как укачивают младенца.

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

Медведь дышал. Каждые пять секунд холодильники отзывались дребезгом.

Я взял с полки гематоген, отогнул уголок обёртки, чтобы ей не возиться, и положил плитку на ящик рядом с ней. Пальцы убрал сразу.

— Спасибо. — Она перестала хлопать и потянулась к плитке.