Собака - Чеслов Алексей - Страница 5

– Да, пожалуй.

– Кристина, – напомнил Максимов.

– Так вот, девушкой она была максимально невоспитанной. Арут был одержим ей. Я не знаю, на какой помойке он ее подобрал, зато прекрасно догадывалась, по какой причине связал с ней жизнь. Кристина оказалась похотливой сукой, а мой племянник – источником неиссякаемого тестостерона. В семье все, буквально все были против этого союза. Но Арут настаивал на своем. А Кристина, что Кристина?! Она могла строить ему глазки и задирать подол прямо при гостях, когда они спали. Ну вы понимаете, о чем я говорю. Так вот, когда они были вместе, Кристина никогда не стеснялась выплескивать свои эмоции. Она бесстыдно орала на весь дом, как будто ее режут. Как-то она позволила себе лишний бокал вина и поведала мне о своем подростковом возрасте. Она рассказывала, что охотно вступала в близость с ребятами постарше. И это ее не смущало, даже наоборот. Кристина пользовалась популярностью у противоположного пола. Пустота в ее голове с лихвой компенсировалась легкостью и непритязательностью в отношениях.

– Вы сказали «была». Почему? – спросил Максимов.

Анаит Арутюновна нахмурилась, начав интенсивнее обмахиваться веером, который вынула из сумочки.

– Разве вам не рассказали? Кристина пропала без вести два года тому назад. Моя сестра Амалия даже подавала заявление в розыск. Но все безуспешно.

– Пропала? Вы не припомните подробностей?

Анаит торжественно закатила глаза.

– Пропала и пропала. Хотя нет. Сначала она уехала среди ночи, и Арут бегал по всему побережью в ее поисках. Он нашел ее где-то и привез домой. Она вела себя странно, все время рвалась куда-то. Он даже закрывал ее в винном погребе и приглашал врача. А потом прямо среди ночи она собрала минимум вещей и ушла. На этот раз ее не нашли.

– Ну понятно, – вздохнул Максимов. – Где я могу увидеть вашу сестру, мать Арута Арутюняна?

Карелия. Ладога. Остров. Август 2026-го года.

– Папа говорил, что зимой небо твердеет. В короткие световые дни оно бывает хрустально-прозрачным, бледно-лиловым на рассвете и густо-синим в полдень. А в долгие ночи, когда мороз скрипит под ногами, оно превращается в чёрный бархат, усыпанный бриллиантами звёзд. Звёзды видны так отчётливо, что кажутся близкими и доступными, как искры от костра. Небо не укрывает, а обнажает, заставляя чувствовать и хрупкость, и стойкость жизни в этом суровом краю. Хозяйка гостиницы рассказывала, что характер карельского неба раскрывается в его изменчивости.

– Что ты говоришь, я не слышу, – Олег сбавил обороты двигателя и наконец совсем его заглушил. Катер, неспешно покачиваясь, подошел к пологому гранитному берегу, и Олег обернулся. Люба по-детски глядела на небо.

– Папа, – с той же интонацией продолжила она, – научил меня так смотреть на вещи. Однажды мы стояли с ним у весеннего ручья. Мне было шесть лет. Я попросила у него спичку, чтобы запустить по стремительному руслу талой воды, и он с легкостью извлек из кармана коробок и протянул мне одну. Когда же я потянулась, он одернул руку и сказал, что я не права. Я спросила, в чем именно. Тогда он присел на корточки и занес сухую спичку над потоком. И сказал, что все в своей жизни нужно понимать и воспринимать как… не зря. Он говорил, что во всем, даже в мертвом камне, есть свой замысел и душа. Я не понимала его. Тогда он взял мою ладонь и опустил туда спичку. Он попросил не просто из глупого интереса запустить ее, а представить, что это огромная старинная шлюпка, которая везет путешественников. Представить, что сейчас они выйдут в русло быстрой горной реки, и их ждет удивительное приключение и сложное испытание. Он начал рассказывать мне о членах этой забавной экспедиции так, будто знал каждого в той посудине лично.

– Я уже понял, что твой отец был необыкновенным человеком, – сказал Олег.

– Это он меня научил смотреть на вещи глубоко и все пропускать через свое сердце. И размышлять, и проговаривать о том, что видишь.

Она выглянула из каюты. Олег увидел в ее взгляде немой вопрос и поспешил ответить:

– Этот небольшой островок похож на остров Хонкасало, или как его любят называть экскурсоводы, крыша Ладоги. На тот возят туристов, а этот теперь только твой. Доставил в лучшем виде, как и обещал. Ты точно не передумала?

Люба зажмурилась от внезапно пробившегося сквозь темную тучу лучика солнца. Ответила не сразу:

– Папа не любил собак, он любил кошек. Мать держать дома не разрешала, не переносила запаха. Еще папа любил гладить меня по голове и выдумывать о них всевозможные истории. Он говорил, что кошки – совершенно летающие животные. Впрочем, не столько животные, сколько летающие. Как и люди, только наоборот. Кошка всегда для чего-то нужна: иногда для глупостей, а иногда и для важных дел.

– Я помню, ты рассказывала. Но все же повторю свой вопрос: ты не передумала?

Люба встала и, закинув рюкзак на плечо, поправила вязаную шапочку на голове:

– Папа говорил, что для пилотирования в небе коту не нужен шлем, очки и перчатки. Ему не нужен летательный аппарат. Ему всего-то нужно хорошее настроение и полное к нему небезразличие.

– Твой отец считал, что кошки летают по небу как птицы? – спросил Олег, подавая ей руку.

– Мой отец просто не любил собак.

Из пассажиров Люба в катере осталась одна, прощаться и желать удачи было некому; десять минут назад Илья с сыном выскочили на деревянный причал острова Валаам и дружелюбно помахали руками. Не передумала ли она? Илья всю дорогу не терял надежды заманить ее на святой остров, но она была непреклонна. Все время, пока он рассказывал ей об острове и прощении, она непрестанно твердила одни и те же слова:

«Я собака, я собака, собака».

Крутила и крутила их в своей голове, чтобы не сбиться с курса, чтобы всегда помнить, для чего она здесь.

Не передумала ли она? Конечно, не передумала!

Люба оперлась на руку Олега и вылезла на нос катера. С удовольствием потянулась, вдохнув обжигающий своей чистотой карельский воздух.

– Нет! – уверенно ответила она и спрыгнула на скалистый берег. Не оборачиваясь, мощными рывками устремилась вверх, к центру острова. Голова немного закружилась.

– Ты сильная, я в тебя верю! – выкрикнул вслед Олег.

Люба остановилась, положила руку на ближайший камень. На удивление он оказался теплым. Только теперь, взобравшись повыше, она обернулась и проводила взглядом отчаливающий катер.

«Я собака, я собака, собака».

Она огляделась. Остров впечатлял своей мощью: сочетание дикой красоты и гармонии. Заросшие соснами и кустарником участки чередовались с оголёнными скальными возвышенностями и провалами. Слева из скалы торчала корявая, растопырившая в разные стороны лапы сосна. Над ней высоко в небе кружили чайки. Их крик раздражал, напоминая издевательский смех.

Люба перепрыгнула с валуна на валун и спустилась ниже. Здесь в обширной каменной ложбине собралась вода. Выглядела она непривлекательно: темная, мертвая. На свинцовой поверхности плавали жухлые прошлогодние листья. Люба наклонилась и погрузила в воду кончики пальцев. Камень был теплым, а вода оказалась ледяной. Она отражала небо в перистых облаках, кроны невысоких деревьев, кустарников. В отражении они тоже выглядели мертвыми. Люба подняла голову и посмотрела на зелень, обрамляющую ложбину. Весь пологий каменный уступ слева зарос ковром белого мха с фиолетовыми проплешинами вереска. Противоположный берег украшала одинокая карельская береза, ее ствол покрыл лишайник, а к ложбине от нее тянулись кусты можжевельника. Люба вспомнила, как в гостинице на общей кухне кто-то из туристов рассказывал, что на финском языке можжевельник звучит как «кис-кис». Она улыбнулась и, поднявшись, отправилась исследовать свой остров.

Забравшись на самую высокую точку, она разглядела его очертания. С той стороны, где ее высадил Олег, островок обрамляли аккуратные шхеры. Перепрыгивая расщелины, через некоторое время она приблизилась к противоположному берегу, который свешивался к воде отвесной каменной стеной. Чайки, увидев непрошеную гостью, взмыли в небо суматошной стаей.