Противоденствие - Пинчон Томас Рагглз - Страница 2

– Так, заменить двойные одиночными!

– А ну взяли… выбирай помалу… так держать! Всем стоять на отшвартовку!

– Ветреный Город, жди нас!

– Ура! Пошла вверх!

Средь эдаких вот бодрых кличей водородный небесный корабль «Беспокойство», гондола обтянута патриотическим флагдуком, на борту экипаж из пятерых парнишек, принадлежащих тому прославленному клубу аэронавтики, что известен как «Собратья Случая», живо взмыл в утро и вскоре словил зюйд.

Едва судно достигло полетной высоты, и те черты, какие остались позади на земле, уже сократились до почти что микроскопического размера, командир корабля Рэндолф Сент-Космо объявил:

– Отбой Швартовой Команде, – и ребята, всяк опрятно облачен в летнее обмундирование: блейзер в красно-белую полоску и брюки небесной синевы, – энергично повиновались.

Днесь направлялись они в город Чикаго и на Всемирную Колумбову выставку, недавно там открывшуюся. С тех пор как поступил приказ, взбудораженный и любопытствующий экипаж судна мало о чем «судачил» у лагуна, как не о баснословном «Белом Городе», громадном его колесе Ферриса, алебастровых храмах торговли и промышленности, искрящихся лагунах и еще тысяче подобных же чудес, поджидавших их там.

– Ох, батюшки! – вскричал Дарби Сосунг, перегнувшись через верхние леера, дабы понаблюдать за сердцевиной страны, что болталась глубоко в вихрящемся мазке зелени далеко внизу, а локоны его цвета пакли трепетали на ветру за бортом гондолы, словно знамя с подветренной стороны. (Дарби, как припомнят мои верные читатели, был «младенцем» экипажа и служил и парнишкой на побегушках, и mascotte-ом[1], а также пел трудные дискантовые партии, когда б сим юным аэронавтам ни оказалось невозможным удержать в себе что-либо наподобие песни.) – Жду не дождусь! – воскликнул он.

– За что вы только что заработали еще пять взысканий! – сообщил строгий голос подле его уха, а самого Дарби внезапно ухватили сзади и вознесли над леерным ограждением. – Или скажем – десять? Сколько раз, – продолжал Линдзи Носверт, второй по званию здесь и известный своею нетерпимостью ко всяческим проявленьям расхлябанности, – предупреждали вас, Сосунг, против разговорной речи? – С давно выработанной сноровкою он перевернул Дарби вверх тормашками, держа его за лодыжки, отчего паренек в мушином весе повис над пустотой – «terra firma»[2] ни дать ни взять а уж в миле внизу, – продолжая читать ему нотацию о множестве зол небрежности в выражении, не самое мелкое из коих есть легкость, с каковой сие может вести к сквернословию и даже хуже. Поскольку все это время, однако, Дарби вопил от ужаса, сомнительно, чтобы много сих пользительных соображений поистине достигли цели.

– Позвольте, этого довольно, Линдзи, – порекомендовал Рэндолф Сент-Космо. – Парнишке есть чем заняться, а если вы его эдак напугаете, толку от него точно будет немного.

– Ладно, недомерок, за дело, – пробормотал Линдзи, неохотно ставя перепуганного Дарби на ноги. Как Старшина Корабельной Полиции, отвечающий за дисциплину на борту, работу свою он исполнял с мрачною суровостью, коя непредвзятому наблюдателю запросто показалась бы неким изводом мономании. Но, учитывая ту легкость, с какой жизнерадостная сия команда склонна была отыскивать предлоги для проказ – что далеко не единожды подводило их «на волосок» к таким ситуациям, от каких аэронавты застывают в ужасе, – Рэндолф обычно позволял своему заместителю крениться в неистовство.

Вот из дальнего конца гондолы донесся продолжительный хряст, за которым последовало несдержное бормотанье, отчего Рэндолф, как обычно, нахмурился и взялся за живот.

– Я всего лишь споткнулся об эту корзину для пикников, – выкрикнул Подмастерье Разнорабочего Майлз Сплошалл, – ту, в которой вся посуда, похоже на то… Наверно, не заметил, Профессор.

– Быть может, близкое знакомство с нею, – горестно предположил Рэндолф, – придало ей временную незримость для вас. – Упрек его, хоть и близился к язвительному, был обоснован, ибо Майлз, располагая добрыми намерениями и мягчайшим сердцем в маленьком сем отряде, по временам страдал от смятенья в двигательных своих процессах, зачастую добиваясь ярких результатов, однако столь же часто и ставя под угрозу физическую безопасность экипажа. Принявшись собирать битый фарфор, он вызвал веселость некоего Цыпа Противолета, новейшего члена экипажа, – тот опирался на стойку, наблюдая за ним.

– Ха, ха, – вскричал юный Противолет, – позвольте-ка, а ведь парняги неряшливей на ногу я сроду не видывал! Ха, ха, ха! – На устах Майлза уже вскипела сердитая отповедь, но ее он подавил, напомнив себе, что, поскольку оскорбление и эпатаж естественно свойственны тому сословию, из коего происходил новичок, за речевые привычки парня следует винить его нездоровое прошлое. – А не отдать ли вам кое-что из этого изысканного столового серебра мне, Сплошалл? – продолжал меж тем юный Противолет. – И когда доберемся до Чикаго – отыщем себе «ссудную кассу» и-и —

– Обращаю ваше внимание, – учтиво ответил Майлз, – что вся столовая посуда, несущая на себе Знаки Отличия «Собратьев Случая», – собственность Организации, и ее следует держать на борту для применения на официальных трапезах.

– Да тут все равно что воскресная школа, – сквасившись, пробормотал сей юнец.

В одном конце гондолы, не обращая почти никакого внимания на брожения по палубе, то и дело выразительно стуча хвостом по настилу, а нос всунув меж страниц тома за авторством г-на Генри Джеймса, лежал неопределенной породы пес, явно поглощенный текстом перед собою. Еще с тех пор, как Собратья, выполняя конфиденциальное задание в Столице Нашей Нации (см. «Собратья Случая и Злобный Обормот») спасли Пугнакса, тогда всего лишь щенка, от яростного столкновения между стаями диких собак Округа под сенью памятника Вашингтону, в привычку у него входило исследовать страницы любого печатного материала, оказывающегося на борту «Беспокойства»: от теоретических трактатов о воздухоплавательных искусствах до зачастую менее подобающих материй наподобие «грошовых романов», – хотя предпочтенье его, казалось, более склоняется к сентиментальным повестям о его собственном биологическом виде, нежели к тем, где напоказ явлены крайности человеческого поведения, каковые он, судя по всему, полагал несколько безвкусными. С готовностью, столь свойственной собакам, он выучился переворачивать страницы посредством носа или лап предельно бережно, и любой наблюдавший за ним при этом занятии не мог бы не отметить перемен выражения у него на морде, в частности, необыкновенно выразительных бровей, сообщавших общее впечатление интереса, сочувствия и – едва ль можно было избежать сего вывода – понимания.