Измена. Реставрация души - Колоскова Галина - Страница 1

Annotation

— Знаете, что Марк про вас говорит? — шепчет она, заглядывая мне в глаза. — Он говорит, вы — прекрасная старинная ваза. Очень ценная. Раритетная.

Но пыльная.

Она смеётся. Звонко, как колокольчик. Я сжимаю кисть так, что костяшки белеют.

— А я, — продолжает она, — живой цветок. Яркий. Свежий. Настоящий.

— Зачем ты пришла? — перебиваю, борясь с заползающей в душу мерзостью. Голос всё ещё спокоен. Но внутри уже всё горит. Сгорают: двадцать пять лет брака, робкие надежды, иллюзии, вера в то, что мы особенные, что у нас не как у всех. Что мы сможем всё преодолеть и начать заново.

Она медленно лезет в карман кожаной куртки. Достаёт что-то и кладёт на мой рабочий стол. Тест. Две полоски. Яркие, жирные, как пощёчина.

— Видите? — она улыбается. — Я смогу дать ему то, чего вы уже не можете.

Галина Колоскова

Пролог

Глава 1

Глава 2

Конец ознакомительного фрагмента.

Галина Колоскова

Измена. Реставрация души

Пролог

Я слышу, как он стонет во сне и зовёт не меня.

Двадцать пять лет брака, а я до сих пор помню, как пахли его волосы в институтской общаге. Дешёвым шампунем и недорогой туалетной водой. Я любила тот запах. Он был настоящим, полным надежд на будущее. Как и мы тогда.

Теперь муж пахнет дорогим парфюмом и чужой женщиной. Я лежу рядом, не открываю глаза, слушаю, как тикают старые напольные часы. Бабушкина память. «Пылесборник», — морщится Марк каждый раз, проходя мимо. А я люблю их. Они единственные, кто помнит мою маму, её маму, которая пережила войну и выходила троих детей в промёрзлой коммуналке. Часы — память рода. Рода, последний представитель которого я. У сына фамилия отца. Родных рядом со мной не осталось. Кроме Марка.

Но теперь и его, кажется, нет.

— Карина... — шепчет он во сне, и моё сердце проваливается в ледяную пустоту.

Я не плачу. Тупо лежу и смотрю, как за окном сереет петербургское небо. Утро наступит, а вместе с ним — очередной день моей идеальной жизни. Идеальной для всех. Для подруг, которые завидуют моему загородному дому. Для коллег, которые считают, что у меня всё есть. Для его партнёров по бизнесу, которые видят во мне лишь «супругу Марка Кольцова».

Утром он встаёт, даже не заглянув мне в глаза. Целует в макушку на автомате, натягивает идеально выглаженную рубашку. Я глажу их сама. Двадцать пять лет. Всё сама.

— Сегодня поздно? — спрашиваю тихо, хотя ответ знаю заранее.

— Как обычно, — бросает он, уже стоя в дверях. — Вечером совещание.

Дверь хлопает, и я остаюсь одна. Смотрю на пустую чашку из-под кофе, на его сторону кровати, на часы, которые тикают, определяя несчастного человека среди идеальной роскоши: «ты-ты-ты-ты».

Я собираю старые, вытертые кисти, которыми работаю в Эрмитаже. Там моя стихия — запах лака, старого дерева, тишина, которая не давит, а обнимает нежно, пытаясь успокоить разбитое сердце. Я реставрирую «Мадонну с младенцем», картину неизвестного живописца периода кватроченто, раннего итальянского Возрождения. Смотрю на её печальное лицо и слышу от коллег: «Арина, вы похожи на неё. Такая же отстранённая красота».

Отстранённая. Хорошее слово. Удобное. Можно спрятаться за ним от вопросов: «Что с тобой?», «Ты плакала?», «Почему у тебя такие глаза?».

Вечером рисую свою Мадонну с ребёнком. Смеющаяся девочка на руках любящей матери, удивительно похожей на меня. Отвожу душу, кладу на полотно тревоги, желание покончить со всем этим. И страх уйти из привычного мирка в неизвестность.

В мою мастерскую в гостевом домике врывается курьер. Огромная коробка, перетянутая лентами. От Марка. Записка мелким, деловым почерком: «Новая звезда современного искусства. Пусть вдохновляет твою старину».

Я срываю упаковку. И замираю.

Картина огромная, метр на полтора. Абстракция, как сейчас модно. Хаос мазков, кричащие цвета, безумные линии. Но глаза, намыленные за годы работы, видят то, чего не заметит никто. В этом безумии проступает портрет Марка.

Он спит. Расслабленный, беззащитный, раскинув руки. Он нарисован с невероятной интимной нежностью, какую можно испытать только к любовнику. Только к тому, чьё дыхание слушаешь ночами.

Картина кричит. Беззвучно, но я слышу звонкий ор каждой клеткой.

Я стою перед ней долго. Минуту. Пять. Десять. Потом достаю смартфон, набираю его номер.

— Кто автор? — спрашиваю, стараясь, чтоб не дрожал голос и мне удаётся казаться бесстрастной.

Он молчит, прекрасно понимая о ком вопрос. Секунду. Две. Этой паузы хватает, чтобы всё понять.

— Карина, — наконец выговаривает. — Моя новая… знакомая. Она очень талантлива, правда?

— Правда, — отвечаю и сбрасываю вызов.

В тот же вечер я вешаю картину в его кабинете. Напротив рабочего стола. Чтобы каждый раз, поднимая глаза, он видел своё отражение. Свой выбор. Свою ложь.

Стою в дверях, смотрю на полотно и чувствую, как внутри что-то обрывается. Будто лопнула давно проржавевшая струна, сдерживающая меня все эти годы.

— Ну вот, — шепчу себе. — Теперь у тебя есть трофей. Или приговор. Сама решай.

Часы в гостиной бьют полночь. Двенадцать ударов. Двенадцать лет счастья, тринадцать — тишины. И одна картина, разделившая жизнь на до и после.

Иду на кухню, наливаю чай, сажусь у окна. Петербург сверкает огнями. Он где-то там. С ней. С Кариной. С той, кто нарисовала его душу, потому что имела к ней доступ. Интимный. Которого у меня больше нет.

— Что же ты наделал, Марк? — спрашиваю в пустоту. — Кто-то из нас должен будет уйти.

Пустота молчит. Только часы тикают: «ты-ты-ты-ты».

Допиваю чай, иду в спальню, ложусь на свою половину кровати. Постель хранит его запах. Утром я сменю бельё и перенесу его вещи в другую спальню. Потому что больше не хочу просыпаться рядом с чужой жизнью.

За окном начинается дождь. Питер плачет. А я — нет. Я уже выплакала всё, пока смотрела на ту картину. Теперь внутри только холодная, звенящая пустота. И тишина вокруг обитательницы огромного дома. Он кажется мне чужим и холодным. Своей вины не снимаю. Да, я устала бороться за внимание, за нежный взгляд, за любое проявление любви и опустила руки. Теперь пожинаю плоды.

Часы тикают. «Ты-ты-ты-ты».

Глава 1

Я не выясняю отношения. Не устраиваю скандалов, не собираю чемоданы, не звоню его матери с рыданиями. Я жду насколько ещё меня хватит. Каждое утро встаю, варю кофе, еду в мастерскую Эрмитажа, работаю. Смотрю на Мадонну и думаю: она тоже ждала? Знала, что её предадут, и молчала?

Картина в его кабинете висит. Он не стал её снимать. То ли не заметил, то ли ему всё равно. Мы ужинаем за одним столом, говорим о погоде, о сыне, который учится в Лондоне, о планах на лето. И ни слова о ней. Ни слова о Карине. Словно её не существует. Будто той ночи, когда он звал её во сне, не было.

Я подготавливаю тылы в ожидании развязки. И она приходит сама. Это происходит в среду. Обычный серый день, каких в Петербурге много. Моросит дождь, Нева плещется о гранит, туристы прячутся под зонтами.

Сегодня я в своей мастерской в гостевом домике, работаю над новой деталью — ликом Мадонны, который никак не идёт. Слишком печальный получается. Слишком похожий на мой собственный.

Она заявляется без звонка, без предупреждения. Врывается в тихий, пропахший лаком и красками мир, как вихрь, как цунами, как всё, что я ненавижу.

Дверь распахивается без стука. Я вздрагиваю, проливаю растворитель на пол. Поднимаю глаза и вижу её.

Куртка расстёгнута, под ней майка с черепом. Волосы выкрашены в ядовито-рыжий, уложены в небрежный творческий беспорядок. Глаза горят, губы блестят.

На её фоне я чувствую себя музейным экспонатом. Пыльным. Старым. Ненужным. Смотрю на свои руки в пятнах краски, на старый свитер, на стоптанные балетки — и понимаю, что мы из разных миров. Из разных жизней.