Изгнанник - Гравис Женя - Страница 2

Рыжая барышня тем временем с любопытством разглядывала вокзал. А смотреть там, как считал Митруц, было особенно не на что. Низкое, длинное здание в один этаж, покрытое желтой штукатуркой. С того края, где к вокзалу лепился угольный сарай, стены совсем почернели от пыли и копоти: замажь хоть сто раз – толку не будет. Накрывала постройку высокая крыша с широкими козырьками, под которыми было удобно прятаться от дождя.

Окна вокзала были маленькие, в темных деревянных рамах. Внутри тоже не было ничего интересного – Митруц пару раз заглядывал. Там один большой зал со старыми скрипучими скамьями и громко тикающими часами. Еще есть окошко кассы и буфет – и тем и другим заправляла матуша Мария. На буфетном прилавке под пыльным стеклом у нее лежали коври́джи[6], посыпанные кунжутом, – твердые и древние на вид. Митруц ни разу не видел, чтобы кто-то польстился их купить. Да и сам он даже в голодный день предпочел бы забить такой ковриджей гвоздь, чем ломать об нее зубы.

Еще была комнатка начальника станции рядом с закутком дежурного, которая почти всегда пустовала. Господин начальник на станции появлялся редко, охотно сваливая всю скучную возню на Моша Мустацэ, а дежурный к прибытию поезда обычно болтался у путей и чесал язык с машинистом, чтобы потом вернуться в свою каморку, уронить голову на руки и сладко поспать до вечера.

Нет, смотреть на станции Совата было особенно не на что. И это было плохо. Потому что сейчас все пассажиры выйдут, носильщики выгрузят багаж, курортники рассядутся по экипажам – и все, тут будет затишье до завтрашнего дня. А ждать до завтра Митруц не собирался.

И тут ему все-таки повезло.

Дверь грузового вагона с грохотом отъехала в сторону, и оттуда на низкий перрон выскочила толстая свинья. За ней вторая, третья… Восемь. Всего Митруц насчитал восемь хрюшек. Обрадовавшись неожиданной свободе, они начали носиться по перрону, обнюхивая и обхрюкивая всех подряд.

В отличие от носильщиков, которые по одному сюртуку приехавшего точно определяли, какой толщины у него кошелек, свиньи не делали никакой разницы между пассажирами первого, второго и третьего класса, а были счастливы подружиться с каждым. Публика этого, понятно, не оценила. Особенно когда три крайне наглых хряка столкнулись в грязной луже, перемазались от головы до хвоста и понеслись дальше.

В толпе послышались тихие вскрики и сердитое ворчанье. В этот момент в дверях грузового вагона показался заспанный паренек с длинным прутом в руке – видимо, свинопас.

Он обвел перрон мутным со сна взглядом, лениво взмахнул хворостиной и крикнул: «Хэй-хэй!» Куда там! Свиньи и ухом не повели. Одна из них уже сунула пятак в чью-то корзину с яблоками, вторая залезла под лавку, намертво там застряла и начала визжать, будто ее режут, а третья почему-то пристала к старой и сухой домне с ридикюлем. Эта свинья подбиралась к ней то слева, то справа, а домна, прижимая к себе ридикюль, второй рукой с зонтиком тыкала в пятачок и изо всех сил делала вид, что ничего не происходит.

Послышались громкие крики:

– Да что же такое!

– Эй, сержант!

– Мама, можно я прокачусь на поросенке?

– Куда смотрит охрана? Прекратите это безобразие!

Мош Мустацэ вышел из полудремы, в которой пребывал после отъезда семейства Королей, открыл глаза и с ужасом понял, что на станции творится черт знает что, а он, сержант Георге Петреску, не принимает в этом никакого участия. Точнее, не делает ровным счетом ничего, чтобы прекратить балаган.

Он сунул в рот свисток, набрал полную грудь воздуха и пронзительно засвистел.

Свиньи восприняли сигнал не так, как рассчитывал сержант: они дружно подхватили свист, посчитав его прекрасной музыкой. Особенно старалась та, что застряла под лавкой. Остальные забегали с удвоенным усердием.

Суматоха поднялась и вовсе знатная.

Вот он, шанс!

Митруц надвинул кепку пониже на лоб, пригнулся и метнулся в самую гущу человечье-поросячьего балагана, ловко огибая сундуки, чемоданы и чужие ноги.

Рыжая барышня помогала своей пожилой спутнице отогнать свинью от багажа и совсем забыла про сумочку, которая так призывно болталась на локте. Никем не замеченный в суматохе, Митруц рыбкой скользнул ей за спину и на ходу вытащил из кармана руку с зажатым между пальцами бритвенным лезвием.

Вш-шух!

Тонкий шнурок завязки был перерезан в долю секунды. Митруц подхватил бархатный мешочек второй рукой, молниеносно спрятал его за пазуху и, не сбавляя скорости, метнулся к поезду. Пригнулся, нырнул под брюхо вагона, перекатился по шпалам и выскочил с другой стороны.

Тут для приличной публики начиналась настоящая глушь, а для Митруца – родные и знакомые места. Овраг, перескок через ручей, подъем, потом спуск под горку, в заросли лещины и молодых елочек.

Ищи-свищи теперь!

Пробежав насквозь густой подлесок, Митруц остановился и перевел дух. Вытащил из-за пазухи добычу, развязал мешочек в предвкушении.

Черт! Да что за невезение!

Все барышни любят побрякушки. Хоть парочка сережек в сумочке должна была найтись? Сережек, увы, не было и никаких других украшений. Сверху обнаружился блокнотик с карандашом. Митруц пробежал буквы глазами, ничего не понял – читать по-русски он не умел. Пошарил еще – нащупал деньги. Вот, уже неплохо. Денег оказалось до обидного мало. Ладно, и на том спасибо.

Следом Митруц вытащил из мешочка пригоршню конфет в желтых фантиках. Вот же! Большая уже барышня, а сластена. Одну из них он тут же развернул, засунул в рот и ощутил приятный холодок. Мятная. Ленута такие любит, надо ей оставить.

Митруц снова залез в сумочку и на самом дне нащупал наконец что-то стоящее. Вытащил на свет тяжелый серебряный медальон на цепочке. Вот оно! Взвесил на ладони и сразу понял: хорошая штука, не дрянь какая-нибудь. За такую дед Радул даст прилично, а главное – не спросит, откуда у Митруца такая дорогая вещица взялась. Радул – рома, цыган, и лишних вопросов никогда не задает.

Митруц подцепил грязным ногтем застежку – и медальон распахнулся. На правой половинке была фотокарточка рыжей барышни, Митруц сразу ее узнал. А на левой – какой-то чернявый парень со шрамом на брови. Фу, гадость какая. Милование любовное. Пялилась, поди, на этого чернявого и вздыхала.

Сама дура. Следить надо за своими вещами.

Митруц подцепил фотографии ногтем, повозился и с трудом выдрал их из гнезд. Карточку барышни, подумав, засунул в карман. Пусть и глупая домнишоара, но симпатичная. А чернявого вместе с фантиком от конфеты бросил на землю и, насвистывая, двинулся к городку, вполне довольный собой.

– Сержант Петреску, это просто недопустимо. – Леокадия Павловна Томилова, прямая как мачта, стояла посреди кабинета начальника станции и отчитывала сержанта жандармерии, словно нашкодившего гимназиста.

– Прошу вас, милая домна, прися…

– Я вам не милая. Я заслуженный преподаватель со стажем, которого вам не наработать за всю жизнь, учитывая ваш нездоровый цвет кожи и склонность к полноте. И это на лучшем курорте Трансильвании! На вашем месте мне было бы стыдно. Вы, сержант, должностное лицо, отвечающее за порядок и безопасность на станции и за ее пределами. И каким же выглядит это лицо?

– Каким? – Сержант отвесил пухлый подбородок и попытался рассмотреть свое отражение в мутном зеркальце, висящем на стене.

– Не обремененным выдающимися интеллектуальными способностями и осведомленностью о криминальной обстановке. Я глубоко возмущена.

– Поверьте, ми… домна Леокадия, я тоже весьма возмущен. И клянусь, что прикладу все усилия к тому, чтобы этот гнусный вор был поймат и понес кара. Прошу вас, присядьте. И вы, барышня пострадавши.

Тетушка Леокадия еще раз окатила сержанта ледяным взглядом и все-таки опустилась на предложенный стул. Софья Загорская присела на соседний и вздохнула.

Конечно, тетушка вслух этого не произнесла, но Соня немедленно почувствовала себя виноватой после того, как обнаружила пропажу сумочки. Взгляд Леокадии Павловны был красноречивее любых язвительных выражений.